"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1028
Днём японец не унимался — не штурмом уже, а вполсилы: по одному-два снаряда, редко, но без роздыха. Чтоб и днём мы знали: он тут, не ушёл и не уйдёт. Между разрывами было слышно, как пересыпается по скату сухая земля. А за скатом, в отбитом у нас редуте и подле него, стучали лопаты — японец уже вёл новую сапу, к следующему нашему валу. Он рыл и днём.
К полудню в каземате умер один из моих раненых — так тихо, что не сразу и заметили. Его вынесли и положили к остальным, под шинель, дожидаться темноты. Под шинелью он казался меньше, чем был.
Свиридов, серый, с обмотанной бурой тряпкой кистью, долго глядел на японские сапы, что за ночь подползли к нашему валу ещё ближе, и наконец сказал негромко, ни к кому:
— Отбить-то отбили, вашбродь. А он вон уж где роет. К утру опять подберётся.
Он не пророчил — читал землю, как читают её старые солдаты, и читал по ней то же, что вычитал за ночь и я, только без всяких моих книг.
В августе казалось: отбили — значит, победили. Вот оно, «отбили», — лежит под шинелями в ходе сообщения. Мы выигрывали каждую ночь — и каждую ночь отдавали по клоку земли. Крот рыл не наугад. Рыл к одной горе.
Кто-то из комендоров обмолвился: ночью лезли и на Высокую, дальнюю плоскую гору за городом, — и там японца тоже сбросили. Я смолчал: про эту гору я и так думать не переставал. Она одна на всём фронте решала дело: потеряй её — и японец с лысой макушки достанет прямой наводкой до самой гавани, до кораблей на приколе. Сегодня Высокую удержали. А до конца?
Приказ пришёл к полудню.
Меня вызывали вниз, в гавань, к адмиралу — не запиской через писаря, а живым вестовым с миноносца. Мичман был знакомый, чёрный от угля, весёлый той нехорошей весёлостью, какая бывает перед большим делом. Говоря, он всё поглядывал вниз, на гавань, — его туда тянуло.
— Собирайся, лейтенант, — сказал он. — Свистят. Того выполз из-за Эллиотов со всей силой, идёт к Артуру — не то блокаду крепить, не то запереть нас в гавани намертво. Адмирал выводит эскадру встречь. Тебе — твой отряд миноносцев, как обещано. Велено быть к ночи.
— А крепость? — спросил я. — Кто её удержит без флотских пушек, если нас уведут на воду?
— А это, брат, уже не наша забота, — сказал мичман. — Наша забота — Того. Не разобьём его в море — крепость и при пушках не устоит; разобьём — так, может, и пушки вернутся назад. Одно к одному. Собирайся, свистят.
Вот он и раздался — тот свисток, о котором Макаров упредил меня загодя. И раздался именно теперь не зря: крепость сушей не удержать вечно, крот дороется до Высокой, а с Высокой достанет и до эскадры на приколе. Единственный срок, когда флот ещё волен драться сам, — сейчас, пока гора наша. Макаров рассудил это прежде меня и уже выводил корабли. Того шёл к Артуру — и Артур выходил ему встречь.
Я оглядел батарею напоследок: закопчённые орудия, серого от бессонницы Свиридова, отбитый ночью люнет. Тут оставалась половина меня — форт и приговорённый Кондратенко, которого я так и не выучился беречь.
— Свиридова за меня, — сказал я комендорам. — Слушать сухопутного, как меня. И держите люнет.
Комендоры молчали. Свиридов козырнул перевязанной рукой.
И я пошёл за мичманом вниз — с горы, через город, к гавани. Дорога вела мимо всего, что осада успела наделать за эти недели. Мимо разбитых снарядами домов с вывернутым наружу нутром. Мимо вереницы носилок, что тянулась с фронта к морскому госпиталю. Мимо баб, набиравших воду под свист случайных перелётов — буднично, будто иначе тут и не жили. Под сапогами хрустело битое стекло.
У самой гавани мичман прибавил шагу.
— Живей, лейтенант, — бросил он через плечо. — Пары разводят, ждать не станут.
Эскадра стояла на рейде чёрными тушами. Над трубами поднимались дымы, пахло углём и мокрым железом. У пристани уже постукивал машиной катер. Я нагнал мичмана и пошёл с ним рядом — к катеру, к миноносцам, к тому делу, что ждало меня на воде.
Глава 16
«Горло»
«Расторопный» тронулся головным, без огней, малым ходом. Я повёл «Сторожевой» ему в кильватер; третьим шёл «Смелый» Огарёва, четвёртым — приданный нам взамен погибшего «Стройного» «Разящий», из дозорной смены, тихий и старательный, как новичок в чужой артели. В горло мы пошли первыми — как и было велено.
Проход на внешний рейд узок. Справа Тигровый хвост, слева отмели, посередине фарватер в несколько десятков саженей — весь на памяти, весь протраленный с вечера. И всё равно на нём было где лечь.
Японец за лето натыкал по нашим выходам мин без счёта — ночами, тихо. Тралящий караван днём выгребал, сколько успевал. Поручиться, что выгребли все, не мог никто. Оттого вперёд и посылали нас: миноносец сидит мелко. Если уж кому подрываться первым, расчищая дорогу большим, — так нам.
На баке, у носового аппарата, комендоры стояли молча. Кто-то крестился, не таясь. У орудия вполголоса, нараспев, читали молитву — слов было не разобрать. Пахло углём и мокрым железом. Минёр Сизов всю ночь не отходил от аппаратов: проверял крепления, трубки, снова крепления, тёр ветошью и без того сухую медь. Проверять было незачем. Я его не гонял — руки просили дела. Кочегары и те высовывались из люка по очереди — глотнуть тёмного воздуха.
За кормой у «Расторопного» едва белел бурун. Я держался в этой узкой белой дорожке, как слепой за поводырём; вся моя навигация в те четверть часа — не потерять чужой бурун. Чёрная вода впереди молчала. Мина сидит под водой, глазами её не возьмёшь.
Гаврилов, мой рулевой, стоял у штурвала спокойно, лицо каменное. Только костяшки на рукоятях побелели. Я и сам, верно, держал поручень так же: железо под ладонью было мокрое от ночной сырости, а разжать пальцы не выходило. Под палубой вполголоса стучала машина. У форштевня шуршала вода. По воде тянуло гарью из наших же труб. Сигнальщик рядом дышал ртом, тихо, как в карауле. Мы шли.
Раз сигнальщик разглядел впереди тёмный ком — круглый, рогатый, у самой кромки фарватера. Сорванная с якоря мина, вынесенная приливом на стрежень.
— Мина плавучая, справа по носу!
Голос у сигнальщика сорвался на середине. Гаврилов, не дожидаясь команды, уже клал руль. «Сторожевой» обошёл её саженях в трёх — тихо, будто на цыпочках. Я проводил её глазами, пока не отстала за кормой. Чёрный рогатый шар. Комендоры на баке провожали его, повернув головы разом, как один. На сей раз пронесло.
За нами шли большие, им эта мина была уже не в три сажени опасна, а в упор. Я велел просигналить назад по линии: плавучая мина, такой-то пеленг. Пусть смотрят. Сизов на баке стянул бескозырку и вытер ею лицо.
— Прошли банку, вашбродь, — сказал наконец штурман вполголоса, сверившись с пеленгом. — Худшее позади.
Штурман ошибался: худшее было впереди. Но горло мы миновали, и ни один из четырёх не подорвался. За нами из того же горла один за другим выдвигались большие — чёрные, неспешные железные острова — и строились в линию. Я узнавал их по силуэтам: приземистый «Ретвизан», высокий «Цесаревич» под адмиральским флагом, за ними «Победа», «Пересвет», «Севастополь», «Полтава». «Петропавловск» — единственный, с кого розданные фортам стволы к сроку так и не вернули, — остался за боном; оттого и флаг командующего стоял нынче на «Цесаревиче». Мористее, отдельной колонной, выдвигались крейсера — «Аскольд» под флагом начальника отряда, за ним «Паллада», «Диана», юркий «Новик»; «Баян» доканчивал в доке ремонт после июльской мины, его в колонне не было. Крейсерам в этом бою назначалось своё: вязать чужие крейсера и не подпускать их к нам, мелочи.
Эскадра выходила в море. Вся, какая была. Впервые за много недель — не прячась в гавани, а идя навстречу.
Значит, свершилось. Макаров вёл флот в бой.
Свершилось — на полтора месяца позже, чем в моих книгах. Там эскадру вытолкнули в море в конце июля, полуготовую, чужой телеграммой из Мукдена, и Жёлтое море кончилось для неё гибелью командующего и рассыпанным строем. Здесь Того полтора месяца не решался подойти к рейду, где его ждал живой Макаров, — а Макаров не выходил, пока не собрал всё: уголь, людей, часть стволов, отданных фортам в долг и к выходу взятых назад. Нынче было восьмое сентября. В море шла не та эскадра, что в книгах, — и оставалось узнать, чья арифметика верней: моя книжная или его живая.