Охотник на маньяков. Том 1 (СИ), стр. 35

— Мы взглянём?

Степанов зашёл внутрь. У него, может, и не было права бродить по кабинету, но я не стал ничего говорить. Тем более не стал возражать и Пахом. Он вообще стоял с таким лицом, как будто его вот-вот свалит инфаркт.

— Не боись, отец, — покровительственно усмехнулся Степанов. — Кто ни в чём не виноват, тому бояться нечего. Который тут стол Нещадова?

— Вот этот, — с готовностью подсказал Пахом.

Степанов подошёл к столу. Уселся на мой стул, повертел в руках лежавшие на столешнице фото с последнего репортажа, открытия школы. Быстро открыл и закрыл полки стола. Оружие, валюту или ещё какой-нибудь криминал, понятное дело, не обнаружил. Мазнул взглядом по шкафам, поднялся:

— Давайте пройдём в лабораторию.

Мы — я, Бойко, Пахом, Паша и Степанов с коллегой — двинулись по коридору. Лаборант Костя при виде такой толпы «гостей» побледнел так, что стал цветом как та самая фотобумага, которую сейчас собирались пересчитывать. Степанов действовал методично. Его помощник достал из папки чистые бланки и начал сверять записи в журнале выдачи с реальным наличием плёнки, бумаги и реактивов в шкафах. Сам Степанов полез туда, где хранились контрольные отпечатки.

— Так-так, — бормотал он, пересчитывая снимки. — С поездки в совхоз опубликовано три кадра, с открытия школы — два. А плёнки израсходовано — ого-го!

После такой бестолковой претензии не смолчал даже перепуганный Пахом.

— Не, так у нас же, товарищи проверяющие, это самое…

Он стал объяснять, что при работе репортёра на один опубликованный кадр уходит минимум полкассеты, и это ещё хороший результат. Степанов слушал явно вполуха, а сам так и шнырял по шкафам, пытаясь выявить «нерациональное использование материалов», а то и «хищение социалистической собственности».

— Лучше бы на мясокомбинате проверяли, — посоветовала проходящая по коридору уборщица баба Клава.

Бойко и Пахом испуганно зашикали на неё с двух сторон, а Костя и Паша отвернулись, пряча усмешки.

— Попрошу без вот этого вот, — набычился Степанов. — Нарушения нужно пресекать везде. Если некоторые ушлые фотокоры думают, что казённая импортная плёнка и качественная фотобумага это их личная собственность, таких мы быстро выведем на чистую воду.

— Тьфу, — храбро ответила баба Клава, и я был с ней полностью согласен.

А Степанов залез в ящик с обрезками бумаги, потом внимательно изучил подтёки на кюветах. Он вёл себя так, будто искал в нашей лаборатории как минимум следы печати фальшивых сторублёвок. Его помощник тем временем укладывал перед собой учётные книги и графики выездов.

— Документация изымается для более детального изучения, — произнёс Степанов, захлопывая шкаф. — О результатах мы сообщим.

Он подошёл ко мне вплотную, и я почувствовал запах одеколона и сигарет.

— Ох и пожалеешь ты, что встал у меня поперёк дороги, — тихо, одними губами произнёс он.

Они ушли так же стремительно, как и появились. Молодой помощник уносил под мышкой наши журналы. Могли они там что-то накопать? Вряд ли. Нещадов фотобумагу и реактивы с работы не таскал, свои личные снимки проявлял дома. Обо мне и говорить нечего. Но — посмотрим.

Бойко сразу ушёл к себе и стал кому-то звонить. В конце коридора показалась Маргарита, мелькнула и сразу спряталась. Было непонятно, с её подачи случился милицейский визит, или это инициатива самого Степанова.

Старик Пахомов, постепенно придя в себя, попытался высказать мне что-то по поводу произошедшего.

— Спасибо, Ефим Петрович, — я сжал и потряс его всё ещё подрагивающую руку. — Вы встали на нашу защиту, как лев. Горжусь вами!

Пахом выпучил глаза, не понимая, шутка это или я признателен ему на самом деле. Паша незаметно ухмыльнулся и похлопал меня по плечу:

— Пойдём.

И то верно — проверка проверкой, а выезд на репортаж никто не отменял.

Троллейбус двигался по шоссе в сторону посёлка Перевальный, за окном тянулись живописные виды крымского предгорья. Михалыча с его УАЗиком отправили возить кого-то другого, и мы с Пашей добирались своим ходом. Мы ехали в место под названием Кизил-Коба, по-русски — Красная пещера. В редакции от нас ждали звонкой статьи и убедительных снимков того, как комсомольская молодёжь бережёт природу Крыма.

От остановки до начала туристической тропы было полчаса ходьбы, и мы прошли их с удовольствием. О том, что случилось в редакции, мы по молчаливому соглашению говорить не стали.

У тропы нас уже ждали. Олег, руководитель студенческого десанта, выглядел так, будто сошёл с плаката «Слава труду!». Белозубая улыбка, чистая рубашка с аккуратно отглаженным воротником, прямой и честный взгляд.

— С прибытием, товарищи журналисты! — бодро провозгласил он, пожимая нам руки. За его спиной улыбались человек пятнадцать ребят и девчат такого же комсомольского вид и возраста.

Мы двинулись вверх по тропе к водопаду Су-Учхан. Олег на ходу рассказывал о свершениях их студенческого отряда. Вокруг всё и правда смотрелось образцово: скамейки из брёвен, урны, чистота. Студенты, позируя перед фотоаппаратом, картинно бросали одну и ту же сигаретную пачку в мусорный мешок. Рядом с тропой журчала горная речка.

То и дело попадались туристы, они глазели на нас с интересом. Особо весёлые норовили залезть в кадр. Паша вовсю щёлкал диктофоном, записывая интервью с Олегом о «душевном порыве» и «ответственности перед природой и потомками».

Глядя на эту идиллию, я понял, что подсознательно ожидаю какого-то подвоха. Как в том совхозе с яблоками.

Поднялись наверх. Водопад был высокий, но скудный, похожий на сползающий со скалы по большому камню ручеёк.

— Это здесь летом так, — объяснила нам симпатичная комсомольская девчонка. — Осенью, когда дожди, он бурный и широкий. А уж весной…

— Да, мы знаем, — согласился Паша, — мы сюда как раз этой осенью и залезали.

Воспоминания Нещадова молчали, но я на всякий случай кивнул.

По узкой горной тропе, такой же идеально чистой, мы перешли к Красной пещере. На площадке у входа в пещеру устроили привал. Из тёмного проёма тянуло прохладой.

— Сходим внутрь? — предложил Олег.

Паша отказался — в пещере мы этой осенью тоже были. А жаль, я бы сходил. Память Нещадова тот поход к сталактитам и сталагмитам показывать не спешила. Я подошёл ко входу, заглянул. И решил, что съезжу сюда снова, один. Или с семьёй…

Появилась гитара, зазвучало «Мой адрес не дом и не улица», потом другие, хорошие и правильные песни. Я посмотрел на лица этих молодых энтузиастов. Подумалось, что напрасно мне мерещились здесь фальшь и показуха. Ребята действительно делают важное дело. И никакие начальники этого не испортят. Разве что примажутся сбоку и припишут часть заслуг себе, но то уже ладно.

Спев весь стройотрядовский репертуар, мы двинулись обратно.

На выходе к стоянке я обернулся к Олегу:

— Слушай, а машина с мусором ещё не уехала? Хочу сделать финальный кадр: кузов с мешками как результат труда.

— Машина… — Олег вдруг замялся.

Ребята запереглядывались, посмотрели в проход среди кустов и заметно приуныли.

— Там лучше не снимать, — Олег неопределённо махнул рукой. — Машина старая, вид у неё не очень… фотогеничный.

— А ну, пойдём-ка посмотрим, — вступил в разговор Паша, почуяв неладное.

Нас повели за густые заросли кизила, подальше от глаз туристов. Там, в глухом тупике, стоял большой грузовой прицеп. Вид у него был сиротский: колёса присели на ободах, пятна ржавчины проели борта. Прицеп был доверху забит мешками, запах выдавал, что лежат они там уже не день и не два. Снизу сочилась мутная жижа. Тонкий ручеёк этого «нектара» неторопливо прокладывал себе путь прямо к горной речке.

Комсомольцы стояли, опустив головы.

— Мы постоянно напоминаем, — мрачно объяснил Олег. — Каждый день обещают прислать трактор или тягач. Но — вот. Мы своё дело делаем, а дальше — сами всё видите…

Всё-таки не зря я подозревал неладное. Начальство и здесь смогло всё испортить.