Охотник на маньяков. Том 1 (СИ), стр. 17

— Чего уставился? — усмехнулся он и так сжал мне руку, что я едва не сморщился. — Готов? Гляди, какое мясо взял! Свежак, утром ещё хрюкало. Еле вынес, строго сейчас стало. И по батиному рецепту замариновал, царство ему небесное. Шашлык будет — пальчики оближешь!

Под его неумолчную болтовню мы вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая симферопольские крыши в мягкий оранжевый цвет. Я посмотрел на своего попутчика — он тащил несколько килограммов мяса, а я шёл с пустыми руками. Быть нахлебником я не привык.

— Погоди, Боря. Давай в магазин зайдём, я тоже что-нибудь возьму к общему столу, — сказал я, сворачивая к угловому гастроному.

— Да брось ты, Ваня! Чего там брать? Мяско-то дармовое, премия от завскладом за ударный труд.

Он подмигнул и заулыбался во всю ширину своего веснушчатого лица. Я вспомнил, что Боря работает грузчиком на хладокомбинате. Всё стало понятно.

Я всё равно заставил его зайти со мной в магазин. Походив среди полок с пирамидами из консервных банок с «Завтраком туриста» и морской капустой, я взял буханку свежего хлеба, три плавленых сырка «Дружба» и тяжёлую трёхлитровую банку берёзового сока. Расплатился, а дальше у меня возникло затруднение. Пакеты вместе с продуктами здесь не давали.

— Ты чего, Ваня? — посмотрел на меня друг Борис. — Сложить некуда?

Он выудил из кармана спутанный ком тонких верёвок. Встряхнул, превращая его в авоську.

— Держи.

Точно, подумал я. Авоську здесь всегда носят с собой, на всякий случай. Надо это запомнить.

Держа в руках сумку и авоську, мы пошли на остановку ждать троллейбуса до Марьино. Вечерний город жил своей неспешной жизнью. Мимо тарахтели переполненные «пазики», по тротуарам проходили люди. Я поймал себя на том, что мысленно называю их «местными». Привыкнуть, что теперь я один из них, пока не получалось.

Борис, он же Толстый, между тем всё что-то говорил и говорил. Из потока слов я выудил немного информации. Выздоровел некий Эдик, завтра ему снимают гипс, и по этому случаю он «проставляется» нам, своим друзьям. Поэтому спиртное — не наша забота. А у Виктора родня как раз поуезжала, дом пустой, так что гульнём по-человечески. Виктор и Старый это, видимо, был один и тот же человек.

«Ладно, на месте разберусь», — решил я.

— Слышь, Ваня, у нас на комбинате теперь строго стало, — заговорил Боря, когда мы устроились на задней площадке подошедшего троллейбуса. — Борьба с пьянством, мать его… Постановление вышло, теперь за версту учуют — пиши пропало. Конторские по утрам у ворот стоят, как овчарки, сумки проверяют. Собрания чуть не каждый день: трезвость, мол, норма жизни, а пьянству — бой.

Он громко хохотнул, перехватывая сумку поудобнее.

— Так наши что придумали! — продолжал он. — Алексеич, «бугор» наш, приспособился. Берёт грелку, заливает туда «беленькую», обматывает вокруг пуза под рубахой. Идёт через проходную — пузо колесом, рожа кирпичом. Охранник его хлопает: «Что, бригадир, поправился на казённых харчах?». А тот только щурится. А в цеху уже — раз, и крантик открыли. Картина маслом! Жить, как говорится, хорошо.

Боря продолжал болтать, а я смотрел в окно на проплывающие мимо домики района Марьино. Троллейбус гудел, катясь по асфальту и по ямам в сторону окраины.

Мы вышли на нужной остановке. Здесь чувствовалось дыхание близких предгорий и густой запах садов. Где-то за лаем собак и шумом листвы нас ждал Виктор, он же Старый, и Эдик с гипсом на неизвестно какой части тела.

Мы свернули в один из переулков, где за невысокими заборами густо зеленели сады. У выкрашенной в синий цвет калитки нас уже ждал невысокий бородатый мужчина. Он выглядел старше нас, в его взгляде чувствовалось спокойствие. Чужая память подсказала, что он работает врачом, хирургом. Это был Виктор, тот самый Старый.

— Наконец-то, — прогудел он, поочерёдно пожимая нам руки. Его ладонь была сухой и крепкой. — Мы уж думали, вы там сели не в тот троллейбус и уехали в Алушту.

— Скажешь тоже, Витя! — Боря радостно загрохотал, вваливаясь во двор. — Мы с Иваном за провиантом заскочили.

В глубине двора, под раскидистым грецким орехом, обнаружился второй компаньон. Эдик Ноговицын, он же Мыльный, сидел в шезлонге, картинно выставив перед собой левую руку в белоснежном гипсе. На его тонком лице застыла маска лёгкой скуки, которая тут же сменилась оживлением при виде наших трофеев.

— О, берёзовый сок! — воскликнул он, кивнув на мою банку. — Напиток богов и гурманов.

— Да, — подтвердил я, ставя банку на стол. — Хотел с мякотью взять, но был только такой.

Боря замер с кастрюлей в руках, на его лице отразилась напряжённая работа мысли.

— Погоди, Вань… Как это — с мякотью? Это же берёзовый! Его из дерева берут, прямо из ствола. Какая там может быть мякоть? Опилки, что ли?

Эдик страдальчески закатил глаза и вздохнул.

— Да это шутка была, Боря, ну что ты в самом деле… Семё-ён Семё-ё-ёныч… — укоризненно протянул он, цитируя «Бриллиантовую руку».

Боря моргнул парур раз, потом до него дошло.

— Да это как раз ты — Семён Семёныч! — нашёлся он с ответом и указал пальцем на загипсованную руку друга. — Гляди, точь-в-точь как в кино, только без бриллиантов!

Виктор усмехнулся в бороду и жестом пригласил всех к столу. Место было душевное: дощатый стол под деревьями, старые венские стулья, а неподалёку — аккуратно выложенное камнями кострище. Хозяин принялся разжигать огонь. Сухие щепки тут же разгорелись, скоро затрещали и положенные сверху дрова.

— А где все твои? — спросил Боря, оглядывая тихий дом — Куда уехали?.

— Дочки в пионерлагере в Ласпи, — отозвался Старый, не оборачиваясь от костра. — Жена у своих стариков в Саках, давно собиралась съездить. Так что мы сегодня в сугубо мужской компании.

Мы принялись разгружать сумки. Боря по-хозяйски выставил кастрюлю с мясом, а когда появились шампуры, решительно отодвинул нас в сторону

— Отойдите, интеллигенция, — проворчал он, ловко нанизывая куски. — Тут рука набитая нужна. Что вы вообще понимаете в шашлыке?.. Меня отец ещё в Тбилиси учил: главное в шашлыке — это лука не жалеть и уксуса самую малость, только чтобы дух придать. И мясо нужно не резать, а рубить, чтобы сок внутри запечатать.

— Уксус — это варварство, — спокойно возразил Виктор, вороша угли кочергой. — У меня в армии друг-армянин был, Рубен, так он только на минералке и гранатовом соке мариновал. Мясо тогда само во рту тает, и никакой изжоги. Вкус получается особенный, ни с каким другим не спутаешь.

Он задумчиво покивал, выгнув левую бровь.

— А мне больше нравится, когда в маринаде только лук и много чёрного перца, — вставил я своё слово. — Только лук надо через мясорубку пропустить или на тёрке, чтобы он сок отдал. Тогда мясо маринуется за час, и вкус получается чистый, ничего лишнего.

Эдик, наблюдавший за нами с видом аристократа на пикнике, только хмыкнул.

— По-моему, жареное мясо вообще трудно чем-то испортить. Это же не блюдо из десяти ингредиентов.

Боря поднял на него ироничный взгляд.

— Тоже мне, кулинарный эстет. Ты, когда в Белоруссии служил, там, небось, одну варёную картошку два года ел?

— Почему это? — Эдик невозмутимо вскинул подбородок. — Картошку можно и в костре запечь, и драники из неё сделать, и зразы, и колдуны… Это целая культура, там рецептов побольше, чем у шашлыка.

— Вот и хавай сегодня свою любимую картошку, — заржал Толстый, — а мяса мы тебе не дадим.

Дрова тем временем уже прогорели. Боря бережно пристроил шампуры на раскалённые камни. Скоро над двором поплыл ни с чем не сравнимый аромат: запах дыма от фруктовых веток и жарящегося мяса.

Глава 9

Виктор, по-хозяйски прищурившись, разлил «беленькую» по гранёным стопкам. На отставленной бутылке заиграли блики от костра. Мы дружно звякнули стеклом — за встречу и за выздоровление Эдика, чтобы он, балбес, больше ничего себе не ломал.