Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ), стр. 90

Я смотрел на него. Он стоял, сгорбившись, опираясь руками о колени, и давился сухим кашлем. Его роскошная, пусть и военная рубашка была частично испепелена, обуглена в нескольких местах, лицо покрыто сажей и ожогами. От его гордой мощи не осталось и следа. Передо мной был изможденный, обессилевший человек.

Мы медленно выпрямились, почти одновременно. Наши взгляды встретились. Больше никакой магии. Только ненависть и усталость.

– Ну что, Романов? – хрипло выдохнул Акоп. – Кончились фокусы?

– Хватит трепаться. Пришло время кулаков, – сказал я, и мы пошли друг на друга.

Первым ударил он. Несмотря на истощение, удар оказался быстрым, резким, рука выстрелила вперед, целясь в глаза.

Я принял удар на предплечье, почувствовал, как кость загудела от боли, и вошел внутрь его защиты. Мой кулак вонзился ему в живот, потом второй.

Он ахнул, воздух вырвался из легких со свистом. Его физическая слабость, которую он компенсировал большой силой воли в магии, теперь обнажилась полностью. Я был тяжелее, сильнее, злее. И более умелым.

Мои знания из прошлой жизни, дополненные этой, создали чудовищный сплав боевого искусства с уклоном на магию тела. И пусть эфира для укрепления тела сейчас не было, сила ударов никуда не делась, как и умение их наносить.

Я не давал ему опомниться. Удар снизу в челюсть откинул его голову назад. Следующий в ребра – хруст, стон. Противник попытался обхватить меня, повалить на землю, но я просто выставил колено, и он налетел на него всем весом.

Акоп рухнул на колени, я схватил его за волосы и со всей силы вогнал его лицо в мокрую, развороченную магией грязь арены.

Он захрипел, затрепыхался. Я поднял его и снова ударил лицом о землю. И еще раз. И еще. Вся накопившаяся ярость, все унижения, все его высокомерные взгляды – все вылилось в это простое, животное действие – вбить его в грязь. Сделать так, чтобы он больше никогда не смотрел на меня сверху вниз.

Наконец, я отпустил его. Он безвольно раскинулся в черной жиже, лишь слабое дрожание спины выдавало, что он жив. Перевернул, что бы в последний раз посмотреть на него прежде чем добить. Его дыхание было хриплым, прерывистым, с кровавыми пузырями у рта. Один глаз был закрыт, второй, залитый грязью и кровью, безучастно смотрел в небо.

Я стоял над ним, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат мои руки. И вдруг эта ярость ушла. Отошла, как вода. Осталась только пустота и отвратительная, тошнотворная усталость.

Я смотрел на это изуродованное, едва дышащее тело, втоптанное в грязь, и…. Мне вдруг стало его жалко. Жалость к этому гордому, жестокому, ослепленному своим кажущимся превосходством человеку всплыла неожиданно для меня самого. Он проиграл. Он был разбит полностью. Убивать его сейчас было бы… бессмысленно. Как добивать сломанный инструмент. Он уже не опасен. Он уже наказан. Более чем.

– Все, – тихо сказал я, больше себе, чем ему. – Хватит.

Вытер ладонью кровь с губ, развернулся и пошел прочь. К краю арены, к выходу из этому кошмара, который наконец‑то закончился. Позади слышно было его хриплое дыхание, как он пытается пошевелиться.

И тут – спиной, кожей, каким‑то древним инстинктом – я почувствовал опасность. Острую, как игла. Я даже не думал. Рванулся вбок, падая на размокший грунт.

Над моим ухом со свистом и воем пролетел огненный шар. Небольшой, размером с кулак, тусклый – на большее у него не было сил. Но он был сконцентрированным, смертельным. И пролетел ровно в том месте, где секунду назад была моя голова, врезавшись в дальнюю стену и оставив на ней черное дымящееся пятно.

Я лежал в грязи, и в моей голове не было ни мысли, ни эмоции. Только холодная, абсолютная пустота. Рука сама потянулась к последней, самой глухой крупице эфира, что осталась где‑то на дне, к холодной влаге в почве подо мной. Я даже не повернулся.

Ледяная сосулька, тонкая, острая, как шило, вылетела как пуля и вошла ему в открытый, смотрящий на меня с ненавистью глаз. На всю длину, полностью скрывшись. И там, внутри, взорвалась осколками колотого льда.

Вопль боли мгновенно стих. Тело дернулось в последний раз, чтобы затем застыть навсегда.

Очередной мне урок – не бывает благородных врагов. И глупая жалость может потом аукнуться глупой смертью. Больше такого не повторится.

Я поднялся. Отряхнул колени. Даже не посмотрел на то, что осталось от Акопа Багратуни. Просто пошел дальше в сторону Ники. Бой был окончен.

Щит, закрывавший нас, спал так же быстро, как и появился. Скуратов констатировал смерть – ну, тут все и без лекарей понятно.

Все зафиксировал – на запись, конечно. Мне сразу предложили привести себя в порядок. Телом Багратуни займутся они сами, тем более, что его отец уже в курсе. Это он ему звонил – наверное, уговаривал не совершать глупости. Не уговорил.

Мой пока не проявился, но уверен, это молчание вряд ли продлится долго. Впрочем, я уже большой мальчик и свои проблемы могу решать сам.

К тому же, говоря детским языком, Багратуни первый начал. Но насчет отца надо подумать.

Впрочем, чего думать – делать надо. Тут сейчас, уверен, такое завертится, что без него могу и не вывезти. И дело не в том, что я слаб, а в том, что игра начнется на другом поле, до которого я пока не дорос.

Ника проводила меня в душ, параллельно заказывая в сети точно такой же комплект одежды, как у меня. Пока мылся, все привезли. Раны болели, но не смертельно. Эфир уже начал потихоньку восстанавливаться, а значит, и регенерация скоро запустится. Пара часов, и буду как новенький. И вот это и было одним из отличий мага от не‑мага. С мелкими травмами мы вполне справлялись сами, не прибегая к помощи лекарских артефактов.

Не успел переодеться, как меня позвали в кабинет к Скуратову. Что ж, все логично – надо утрясти формальности. Ника проводила, оставшись стоять за дверью – ее не позвали, значит, разговор будет серьезным.

– Владимир, мальчик мой, проходи, присаживайся. Чай, кофе, чего покрепче?

– Спасибо, дядь Андрей…

Ну да, его обращение подразумевало неформальный стиль, а значит, разговор будет очень серьезным. Интересно, что ему нужно? Впрочем, чего гадать, сейчас все узнаю.

– Если можно кофе, а то от чая уже тошнит.

Понимающе усмехнувшись, он передал распоряжение, и мы замолчали, ожидая, пока все принесут.

Ну да, прямо сразу переходить к делу – дурной тон, хотя Скуратов прекрасно понимал, что сейчас находиться тут мне, как минимум, неприятно.

Наконец, все было расставлено, слуга удалился, я вдохнул чуть терпкий аромат кофе и сделал первый глоток. Вкусно. Еще бы разбитые губы так не болели, вообще было бы хорошо.

– Владимир, признаюсь, я поражен увиденным, – начал князь издалека. Ну, понятно – опытный в таких делах паук, прежде чем сцапать жертву, сначала незаметно опутывает ее паутиной. – Ты показал очень высокий уровень владения магией. Не ожидал, если честно.

– А чего ожидали? Что этот горячий парень меня убьет? – улыбнулся я.

Получилось немного резковато, зато сразу сбило ему игру. Оправдывающийся человек сразу становится в невыгодное положение, а тут ему пришлось думать, что ответить. Потому как и так плохо, и так нехорошо. Если да – то мой папа будет злиться. Если нет – то откуда такая уверенность?

– Я вообще не желал этой дуэли и если бы тебя вызвали при мне, сделал бы все, чтобы она не состоялась. Вот так наживать на ровном месте врагов не вижу смысла.

– А причем тут вы? – удивился я. – Акоп сам меня вызвал, его за язык никто не тянул. И при этом я оставил его в живых, вы же видели. Но он решил сделать по‑иному. А представьте себе, если бы у него получилось? Ну, убить меня огнем ударив в спину? Бесчестный поступок, позор на весь род, ну, и как вишенка на торте – война родов. Думаете, мой отец стерпел бы подобную подлость? Уверен, что через пару дней от рода Багратуни остались бы только воспоминания. А этот дурак даже сбежать не успел бы.

А так все вышло как вышло, и вы тут абсолютно не при чем. Более того, вы сделали правильно, и к вам претензий быть не может. А если глава их рода задумает мстить, то мир его праху и позор роду. Мы опубликуем запись, и их свои же убьют. Представляете, какая слава пойдет об армянских воинах, бьющих в спину? Так что нет, к вам ни вопросов, ни претензий быть не может.