Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ), стр. 262

Я вобрал в себя остатки магии – всю, до последней капли. Сжал в кулаке, сжал в комок, сжал в точку, которая весила больше, чем я сам. И шагнул вперед.

Не побежал. Шагнул. Потому что бежать было уже некуда.

Арлекин увидел мой кулак, который светился белым – нет, не светился, он просто становился белым от переизбытка силы. Его глаза расширились. Он выставил последний щит – хлипкий, дрожащий, склеенный на остатках воли.

Я ударил.

Щит лопнул, как мыльный пузырь. Кулак вошел в грудь барона – я специально бил не в голову, потому что хотел, чтобы он почувствовал. Чтобы понял. Чтобы запомнил перед тем, как отключиться.

Он отлетел на десять шагов, ударился спиной о щит полигона, и на этот раз точно что‑то сломалось. Я слышал хруст ребер.

Но он не отключился.

Он встал.

Это меня напрягло. По‑настоящему. Потому что у него не осталось магии – я чувствовал это так же отчетливо, как чувствую собственный пустой источник. Он выжал себя досуха. Но он стоял. Смотрел на меня своими стальными глазами, и в них была такая ненависть, что мне стало почти жарко.

– А теперь… – прохрипел он. – А теперь, княжич… у нас обоих ничего не осталось.

Он был прав. Мой источник опустел. Полностью. До дна. Я не мог даже зажечь искру между пальцами – слишком много отдал в тот последний удар. Внутри была только пустота и гулкое эхо собственного сердца.

Арлекин шагнул ко мне. Я шагнул к нему.

Он ударил обычным кулаком – без магии, но с такой злобой, что я едва успел уклониться. Ответил тем же – попал в скулу, но слишком слабо, потому что руки не слушались. Мы сцепились, как пьяные в драке у пивной. Без техники, без красоты. Просто два обессиленных, израненных, злых до зубовного скрежета мужика, которые хотели одного – убить.

Я схватил его за шею, рванул на себя, одновременно бодая лбом в переносицу. Он ответил коленом в пах – я успел закрыться бедром, но удар все равно прошел, и ногу свело судорогой. Мы рухнули на землю, катаясь в пыли, перемешанной с пеплом и кровью.

Мир сузился до размера этого небольшого пятачка на котором мы бились. До хриплого дыхания, до соленого вкуса крови на губах, до ломоты в каждой кости. Источник молчал – мертвый, пустой, как высохший колодец.

Но внутри меня еще что‑то было. Не магия. Что‑то другое. То, что заставляло подниматься после того, как выстрелили в упор. То, что тащило раненых с поля боя под обстрелом. То, что называли по‑разному – характером, волей, злостью, дурью.

Я скинул его с себя – рывком, от бедра, выворачиваясь, как уж. Вскочил первым, потому что он замешкался на долю секунды.

Он тоже встал. Теперь мы стояли в двух шагах друг от друга. Смотрели в глаза.

Арлекин улыбнулся. Кровавая улыбка на рассеченной губе.

– Магия кончилась, княжич.

– Вижу, – ответил я, разминая онемевшие пальцы. – Остались только мы.

Барон сжал кулаки. Я сжал свои.

Источники молчали. Но внутри нас еще оставалось то, что сильнее любой магии.

Мы шагнули друг на друга.

Без правил. Без пощады. До последнего удара сердца. Отсюда выйдет только один.

Глава 21

Глава 22  

– Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой!!! – завывал я, сидя на нарах. – Начальник, когда обед? Голодом меня морить вздумали⁈

– Обед по расписанию, – донеслось из‑за двери. – И не буянь, Деспот. А то не посмотрю, какой ты там «Витязь», зайду и морду набью!

– Это ты такой смелый, потому что думаешь, тебя от меня дверь защищает. Но когда она откроется, преграды больше не будет.

– Вот когда откроется, тогда и поговорим. А пока заткнись и не зли меня. А то вместо обеда получишь плетей.

– Ну и ладно. Не сильно‑то и хотелось, – буркнул я, начав отжиматься.

А чего? Делать‑то больше нечего. И вообще, хорошо то, что хорошо кончается.

Помню, ворвался к нам в казарму Воробей – злющий, что твоя теща. И только устав ему не дал меня сразу расстрелять. Да бумажка, подписанная мной и Арлекином еще до дуэли. Но наказать‑то кого‑то надо, а то ж от злости лопнет.

Так что в отношении меня он ограничился ударом по морде и карцером на три дня – сегодня третий, если что. За то, что произошла массовая драка, и я в ней неявный – с его точки зрения – зачинщик.

Новости сюда доходили хреново, но как раз таки явный зачинщик сел, и думается мне, что его расстреляют. За нападение, за применение боевых артефактов, за беспорядки… Да много за что. И лучше бы так и было, потому как если эта гадина выживет, я ему лично яйца оторву и заставлю сожрать. Подлости и глупости я не терпел.

Так что уже завтра я отправлюсь на свободу с чистой совестью и расшатанными нервами. Потому как очень переживал за то, что происходит там, в моем отделении. Белка в принципе девка без тормозов, но и Ника абсолютно безбашенная. Обе сильные личности, и черт его знает, что будет, когда они столкнутся. А меня, чтобы разрулить конфликт, рядом нет. Вот и дергался.

Принесли обед – жиденький супчик, простую воду и хлеб. Я поел, не чувствуя вкуса, хотя подозреваю, что его и не было. Опять начал качать пресс и отжиматься – на кулаках, потом на пальцах, параллельно гоняя эфир.

Магичить было категорически запрещено – за это сразу расстрел. Но без внешних проявлений можно. Вот я и занимался, потому как время тянулось медленно, было нестерпимо скучно. Магофон у меня отобрали, тот, что был в кольце, доставать нельзя, дабы не светить свои возможности. В общем, скучно.

Я подтянулся, повис на небольшом окне, чтобы увидеть мир там, за решеткой. А он жил своей полной жизнью – кто‑то бегал, кто‑то маршировал, кто‑то орал… Все при деле. Жизнь течет, но мимо меня.

Помахал руками, имитируя бой с тенью, и опять приступил к отжиманиям и качанию пресса. А там и ночь наступила – время позднего ужина и сон…

– Вставай, Деспот, на выход! – скрипнула дверь камеры.

– Что, уже? Я тут только прижился и удовольствие стал получать. Никто не дергает, никто ничего не требует. Красота же!

– Ну так постарайся и быстро сюда вернешься, – отозвался охранник.

– Ох, смотрю, язык у тебя слишком длинный. Кажется, его стоит укоротить, – я придвинулся к нему вплотную.

– Ага. Как только, так и сразу. Пошел на выход… арестант.

Вот либо совсем тупой, либо бесстрашный. Я ж и отомстить могу. Но не буду. Потому как это его работа, да и скучно ему сидеть вот так вот рядом со всякими отморозками и слушать их бред. Тяжелая работа, все понимаю.

Вышел на улицу, глянул на село. Девки вон бегают, а мне лень. Мне в душ надо и поесть нормально. Что выбрать первым? Душ однозначно, а то я за своим «благоуханием» даже аромата еды не почувствую.

Пошел к себе мимо всяких служивых, не обращающих внимания на то, что мимо них идет такой вот герой.

Так, стоп! К себе – это вообще в другую сторону, я ж не в казарме живу. Хотя пофиг, душ можно принять и там. А заодно посмотреть, стоит ли родимая на месте? Не разрушили ли ее за время моего отсутствия?

Родную крышу увидел еще издалека – вроде все целое. Зашел внутрь – пусто. Удивился. Подошел к тумбочке, что еще числилась за мной. Взял банно‑рыльные принадлежности и смену одежды. Я всегда ее тут храню на всякий случай.

С удовольствием постоял под тугими водяными струями, тщательно смывая с себя въевшиеся запахи карцера. Хорошо! Переоделся в чистое и не успел выйти, как в казарму вбежал посыльный от полковника – мол требуют предстать немедленно и все такое.

Мелькнула подленькая мысль послать его подальше – я голодный, у меня вон девки неизвестно где шатаются, а тут он. Но не стал – нарываться лишний раз не наш метод, но галочку в памяти поставил. Я, если что, крайне мстительная скотина и вообще пострадал ни за что.

Пошел, имея вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать вышестоящих – все, как завещал великий царь.