"Фантастика 2026-161". Компиляция. Книги 1-24 (СИ), стр. 1311

Вроде бы все дремали, если кто-то не притворялся. Всё же глагол «пристрелить» — он и дремлющих настораживает. Слишком сильное слово.

Да, так и есть. Доктор Гонсалес обернулся с выражением явно читаемой тревоги.

— Кого именно, а?

— Асмодея... — прошелестел в ответ малость осипшим голосом. И собирался-то лишь успокоить. А не подумал, что доктор от радостной вести только сильней встревожится. Ну ещё бы, он же не в курсе!

Чтобы загладить сложившееся впечатление, рассказал, что Асмодей — это демон, пристрелить его не только не жалко, но важно. Вот сейчас посчастливилось это сделать во сне, и не следует полагать, что во сне «не считается»...

Новый вопрос от Гонсалеса поднял старую тему, до сих пор не забытую:

— Кскати, скажи... как тебя зовут? — Может, в глазах уловил перемену. Или припомнил, что асмодеево имя прочно вошло в проповеднический репертуар новозеонских сектантов.

— Я безымянен! — устал уже повторять.

А и не мог бы разнообразить ответы. Призма Правдивости, она никуда не делась, ехала здесь, в одном вездеходе с Родригесом. Да и доктор не притворяется, что не в курсе. Вся история в Ближней шахте для него осталась за кадром, так как он уезжал с Бенито в Свободный Содом.

Ладно, чего уж тут. Пришлось в двух словах рассказать и о ходе выездного судилища, и об эффектах, к каким при дознании привело подтверждение безымянности. В тот момент, когда сделалось ясно, что за имя подозреваемого не ухватишь, очевиднейшим образом растерялись все горе-следователи, ну а Флорес в припадке тщеславия возревновал безымянного к факту его избранничества и дурацким приказом отказал ему в праве спастись от зомби-волны, захлестнувшей всю шахту...

Почему-то звучало неубедительно. Впрочем, это по субъективной оценке; Призма-то не возражала. Может, дело в скептическом складе ума Гонсалеса, в неожиданных репликах, охлаждающих пыл рассказчика?

Впрочем, скепсис его был не лишён конструктивности:

— Но послушай, ведь ты говоришь о себе «я». То есть, центра сознательной воли ты не лишился. Если так, то скажи, как это «я» зовут?

— Просто «я». Без особого именования, — произнёс даже с неким сарказмом. Мол, вы пытались меня подловить, доктор Гонсалес?..

Врач нахмурился:

— Ну и как тебе с этим?

— Я привык. Понимаю, что неизбежно.

— Это зря.

Доктор отнюдь не смеялся, глядел сочувственно. И помрачнел чуть сильнее, чем стоило бы.

— Так ведь Призма...

— Я помню о ней, — перебил Гонсалес. — Призма мешает кривить душой. Но ведь не заставляет терять своё имя.

— Призма... — вздохнул. — Она же показывает объективный процесс.

— Что за процесс? В чём проявляется?

— Я не смогу его толком назвать на языке медицины... — В самом-то деле, кто из нас врач? Он пусть и назовёт! — А проявляется так... Ну, не знаю... Просто теряется имя.

— Только оно?

— Нет, не только. Теряется вся биография, какая была...

— Память?

— Как будто бы не страдает. Я всё помню. И имя, и биографию. Но себя в них не вижу. Наблюдаю как будто со стороны. Безучастно. Как будто бы прошлая жизнь потеряла значимость.

Отвечать приходилось практически через силу, но промолчать невозможно: Призма уклончивости, скажем так, не приветствует. С некоторой стороны это действие артефакта — несомненное благо. Например, позволяет сторожиться от злого умысла собеседника. Но при том — преизряднейшее неудобство связано с неизбежностью твоих собственных искренних ответов даже по мелочам и кому попало. Доктор Гонсалес, конечно, не кто попало, но снимает анамнез очень, очень настырно.

— То есть, при сохранении памяти потерялась идентификация с именем и биографией, — подытожил Гонсалес.

— Да, пожалуй. Так это можно назвать... Интересно, такие процессы, как у меня, медицина как-нибудь называет? — Ну дела! Только что было неинтересно, а тут вдруг пробрало нездоровое любопытство.

— Называет! — И Гонсалес в присутствии Призмы тоже не стал отпираться. — На языке медицины данный симптом зовётся деперсонализацией.

Вот как бывает. Даже то состояние, при котором лишишься имени, всё равно непременно окажется поименованным.

2

Слово названо. Неприятное слово, в нём какой-то сквозняк по спине и вдобавок потеря опоры. Значит, случилась деперсонализация. Вот как можно назвать героический энтузиазм языком медицины. И, когда назовёшь, обнаружишь, что слово что-то да значит. Оно сильно снижает уверенность.

Ты-то верил в свои видения. Думал, они принципиально правдивей фантазий убогих сектантов — всех, кто впал в асмодееву ересь. А оказалось, духовный твой опыт не гарантирован от заблуждений. Тех, что давно описаны медициной и представлены в слове.

Патология. Значит, всё-таки патология. В отношении к ней ты равен любому другому пациенту с таким синдромом. Чем нивелирован твой особый подход к сущности Асмодея. С точки зрения медицины, все мистические озарения — это только симптомы, в основе своей одинаковые. Но с чего бы решить, что она не права?

Тут подумалось, что за новый взгляд надо благодарить.

— Доктор, спасибо, сам бы точно не разобрался, — проговорил с чувством, — ваш профессиональный подход начинает меня отрезвлять... Но скажите тогда, что же мне с этим делать? Есть какой-то рецепт?

Точка зрения доктора победила. Будто яркий свет разума озарил мракобесие патологических состояний. Возросла и готовность услышать полезный совет от медика.

Но Гонсалес вместо совета внезапно признался:

— Мой подход? Да какой он, к Чужому, профессиональный? Я, по-твоему, врач? А вот сам я уже не уверен!.. Я, пожалуй, был неплохим флотским реабилитологом — но то было давно, до посадки на Эр-Мангали. Всё, что дальше случилось со мной — прогрессирующая профессиональная деградация. Да, к моему сожалению, это так. Ты не знал, а Бенито в курсе: я давно уже не берусь за сложные случаи — направляю к содомским врачам. Направлял, — он поправился, — до недавних событий. — Доктора Хойл и Джойс, они тоже давно медики-деграданты, но хотя бы в себе уверены, ну а я... — Гонсалес махнул рукой и зашипел от боли, ободрав её об арматурину, что торчала из спинки кресла. — Думаешь, очень профессионально вешать клинические ярлыки, вот как я сейчас? «Деперсонализа-ация», — передразнил он себя же. — Медицинская чушь, не бери себе в голову, Майк. Я надеюсь, что удержался бы от неё, когда бы не Призма!

Призма, да. Это она заставила доктора и озвучить диагноз вопреки своему желанию, и столь долго и путано уничижаться и каяться. Всё же в присутствии этого артефакта надо делать какую-то скидку на вынужденность извержения правды. Видимой правды; главное слово — видимой.

3

Только нет. Призма Призмой, но «делать скидку» — это не что иное, как обесценивание, то есть попытка защиты от полноты осознания правды. Важно учесть медицинский синдром, но полноценно учесть, не трепетать от его названия.

— Доктор, мне всё же нужна консультация поподробней. Раз уж сказали о деперсонализации, поясните вдобавок, в чём вы нашли её проявления, какова её точная суть, ну и что с этим делать.

— Подлинной сути не жди, — сразу сказал Гонсалес, — медицина не метафизика. Всё, что зовётся деперсонализацией, обобщается из симптомов, из тех самых, какие ты сам указал в анамнезе. Раз теряется сцепка с именем и биографией, возникает причина применить этот новый термин. В то же время сохранность основных функций «я» позволяет надеяться, что психотическая диссоциация далеко не зашла, то есть можно рассчитывать на стабильность ремиссии... — Доктор из шкуры лез утешения ради, говорил по возможности кругловато, но в присутствии Призмы Правдивости все его ухищрения приводили к эффекту едва ли не обратному.

— А подробнее можно?

— Да, — закивал Гонсалес и немедленно указал на источник. — Это надо подробней тебя поспрашивать. Например, мне хотелось бы уточнить временные рамки разотождествления. Биография отчуждена вся и полностью, или до какого-нибудь момента?