"Фантастика 2026-161". Компиляция. Книги 1-24 (СИ), стр. 1054

И вот теперь, судя по достойным доверия критериям, жизни ему никакой не осталось.

Критерии Эстебана – они в основном эстетические. Пилотирование – это для него про истинную красоту. Служба в имперском флоте – обрамление к красоте. Жить же добычей руды – невообразимо пошло.

О чём ты думал, стартуя с «Антареса» на быстроходном катере? Уж точно не о том, что полёт твой – последний в жизни. Знал бы – непременно удержал в памяти каждую миллисекунду полёта. Чтобы, когда твоя жизнь кончится и начнётся нежизнь, вспоминать о ней настоящей.

Хотя… Избыточность значимости момента до добра не доводит. Как пить дать, подставился бы. Или, ещё чего доброго – подставился бы нарочно, чтобы умереть красиво вместо предстоящей агонии без конца. И это был бы некрасивый поступок в отношении товарищей. Им-то, согласившимся жить и в нелётном режиме, финальная вспышка Эстебана вышла бы совсем не по курсу.

И теперь… Это немного странно, но Эстебану показалось, что он не в состоянии встать с пилотского кресла. Ни в переносном смысле, ни в прямом. Что это он себе наколдовал? Паралич – не паралич, но что-то вроде. Главное, смысл симптома предельно понятен. К мёртвой жизни вне роли пилота – ни шагу по своей воле. Обстоятельства вынуждают – так пусть сами меня несут.

А впрочем, встать с кресла Эстебан ещё не пытался – как он узнал о своём симптоме? Сейчас он, наконец, это нетвёрдое знание проверит, и развеет нелепые страхи. Либо развеет страхи, либо столкнётся с реальной немощью – то-то найдётся повод для страха! Совсем уже морально подготовившись встать с кресла, пилот почувствовал, что не может не то чтобы напрячь нужные мышцы, а даже отдать команду мышцам напрячься. Уже это волевое действие вызывает неодолимый иррациональный страх.

Надо же, дожился! И до чего некстати… Эстебан боковым зрением поглядел на товарищей по побегу: никто ли ничего странного не заметил? Вроде, нет… Хотя зачем именно боковым – голова-то у него на шее ещё поворачивается! Можно вертеть ею во все стороны, изображая очень подвижного пилота. Провидца Гарриса этим не убедишь, но другие нипочём не догадаются!

В постыдной своей немощи Эстебан как бы невзначай опробовал многие группы мышц, не связанных с подъёмом из кресла – действовали идеально. На волне этих успехов попытался неожиданно для самого себя вскочить – но попытайтесь намеренно сделать что-то неожиданное для себя. Панический страх мигом парализовал попытку приложить усилия.

Ладно, сказал себе Эстебан. Когда меня позовут, я всё-таки вскочу. Ведь смысл этого действия не будет включать моё личное волеизъявление. Или будет? Всё-таки мой конфликт – на тему подчинения обстоятельствам, которому сопротивляется одна из моих внутренних сил.

5

Эстебан родился альбиносом. Детство его прошло в солнечном городке Текила-да-Дуэнда на Малом Пагосе, в месте, где белая кожа, не поддающаяся действию загара, всем в диковину. Сколько себя помнит, на него кто-то глазел. Вечно быть в фокусе людского внимания донельзя утомительно. Так становятся домоседами да затворниками, перестают показываться миру, прозябая в душевной слабости. Если же внутренняя сила есть – учатся самоконтролю, мнимой естественности движений, превращают своё явление людям в изящный спектакль, в повод восхититься. И внимание рано или поздно меняет знак. В случае Эстебана, правда, далеко не рано.

Происходя из семьи состоятельной, он учился дома, поводов сблизиться со сверстниками имел немного, до совершеннолетия остался с ними на той дистанции, с которой представал для них бледным чучелом, а они для него – пялящимися придурками. Не желая себе приятелей для игр, он мог часами гулять в маленьком садике вокруг дома, отгороженном от внешнего мира высокими стенами, но и на стены вечно забирался кто-то из любопытных соседских мальчишек. Разве поможет стена, даже трёхметровая, если сорванцы приладились мастерить самодельные летательные аппараты?

Страсть к полёту у юных текильцев плескалась в южной горячей крови. В Эстебане же она до поры не проснулась. Высоко ли прыгнешь, когда небо занято – и кем? Однообразным роем смуглокожих насмешников, не признающих воздушных границ.

Чуть зазевается садовник, а ватага малолеток уже поднимается на реактивных ранцах, усаживается кто на стену, оплетённую виноградом, кто на ветви исполинского земляничника, плодоносящего зеленосливом, кто на секвойную грушу. Сидят, лакомятся виноградом и свысока поглядывают на бледного мальчика, примостившегося на скамейке у клумбы с приключенческой голокнигой. Хоть бы молча сидели, так нет – судачили, словно птичий базар. И о приключениях, которых читателю наяву не видать, ибо за книгами он к ним опоздает. И о том, чей же ранец лучше. И о том, у кого не стоят руки такой собрать, как бы он ни старался.

У кого не стояли? Ясно, у кого. Эстебан таких аппаратов не мастерил ни тогда, ни после. Зато отмечал недостатки самодельных конструкций, промахи пилотирования у дерзкой мелюзги, неумение рассчитывать скорость при посадке. Он рос критиком летательных возможностей техники и людей, беспощадным в своём высокомерии. Разве мог он похвально отзываться о тех, кто в нём самом видел только бледно очерченную мишень для насмешек? Позже – мог. Но ничуть не тогда.

В голокнигах он читал о великих пилотах, большей частью о лицах вымышленных. Походить на них не мечтал, разве что для вида. Верил в то, что у него есть особый путь. Но откуда и куда он ведёт, оставалось загадкой. Тем не менее, узнать его надежда была. Его путь, понимал Эстебан, это тот, который мало исхожен другими. Там не встретишь толпы, в каковой пришлось бы толкаться. Там…

Но даже галактика ныне исхожена, вроде, вся. И вдоль, и вбок-поперёк, и по всякой диагонали. Разве только, никто не ходил особой походкой? Вывод ясен, именно Эстебану, с его любовью к искусству, предстоит чудо-походку выработать. Чтобы так пройти между звёзд, как героям книжек не снилось. Чтобы оставить след по себе в безучастном вакууме.

Странно, но даже к совершеннолетию идей о карьере пилота у него так и не зародилось. Он не думал, что можно летать в собственном стиле, а без этого кто есть пилот? Подневольный исполнитель мудрых приказов коммодора. Лётный функционер-оператор, обязательное приложение к современной автоматике корабля. Что, вдохновляет? Нет.

В общем, в пилоты пошёл не по вдохновению. Просто не нашёл для себя лучшей сферы, которая и не уронила бы чести рода, и была бы достаточно далеко от людей. А вот позже, при первых успехах – проникся азартом настолько, что вмиг перетряс все прежние детские ценности. Оказалось, красоту полёта из пилотов империи чувствуют единицы, да и те разбросаны по разным звёздным системам. Не толкаются, не спорят, не желают друг другу мешать. А при редкой встрече – тебя понимают.

Понимание равных тонкая материя. Оно не в слове, а через полёт. Тайное братство сильных пилотов складывается само, пользуется интуитивно понимаемым кодом. Бывало, на словах скажут только: «Во даёт белобрысый!» - но и того тебе довольно, чтоб оценить глубину ими сказанного. Банальная похвала? Как бы не так! Говорится ведь в нужный момент, нужным, безошибочно точным тоном – но, главное – повторяет ритм и пространственный рисунок обсуждаемого полёта. Профан похвалит иначе. Умелый пилот, который не в теме – почти правильно, но с помарками. С теми же помарками он и летает, не замечая разницы.

Осознанность. Корень всему – осознанность. А в основании корня – чуткое эстетическое чувство. Чувство делает тебя посвящённым, раскрывает перед тобой миры. Но оно не может жить вне полёта. Стоит на год встать с пилотского кресла – оно притупляется. Ты навёрстываешь его тренировками, ибо понимаешь, что нечто ценное потерял. А если не на год? Если на все года? Что от тебя здесь останется, пилот Эстебан?

6

Местные подкатили к катеру на трёх вездеходах, и сделали это не ранее, чем экипаж, бежавший с «Антареса», устал ждать. Ещё бы не устать, долгие часы напролёт – почти двое суток – симулируя беспечность!