Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 234

Я, честно говоря, засмеялся.

Граф приехал через четыре дня.

Без свиты, без вооружённых верховых с палашами, в одной коляске с кучером. Вошёл в кабинет, оглядел стены, стопки накладных, разложенный на столе план полей.

– Барон, – сказал он.

– Ваше сиятельство.

Мы постояли, глядя друг на друга.

– Я узнал раньше вас, – сказал он наконец. – Мне сообщили из канцелярии за неделю. У меня было время подумать.

– И что вы надумали?

Граф прошёлся по кабинету, остановился у окна и стал смотреть на дождь.

– Помните наш разговор? Один держатель на весь фронтир. Все земли под одной рукой, все бумаги на одно имя, а я за его спиной. – Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая. – Хороший был план, Мейер. Он рухнул по одной причине: имя оказалось не подставным. Дворянин не может быть моим держателем. Он может быть моим соседом, союзником или врагом, но держателем уже нет.

– Я знаю.

– Знаете, – он повернулся. – Вы это подстроили?

– Нет, – честно сказал я. – Я растил мучник и делал бруски. Всё остальное сделало провиантское управление Западной армии.

Граф долго смотрел на меня.

– Верю, – сказал он. – В том и обида, что верю. – Он вернулся к столу и оперся о него ладонями. – Ну хорошо. Изложите вашу позицию, барон. Что вы теперь со мной намерены делать?

Вот тут я мог многое сказать.

Про арбалетчика в посадках, которого он ко мне приплёл. Про двух верховых, что отрезали меня от собственного дома. Про поручительство на публике, которое было удавкой. Про скрытое условие в договоре, которое он вписал, рассчитывая однажды забрать себе всё, что я выращу.

Я поглядел на него и увидел уставшего человека лет пятидесяти, у которого мечта только что кончилась.

– Ничего, – сказал я. – Вы наместник округа, я барон в вашем округе. Мы будем много работать вместе, хотим мы того или нет. Я предлагаю работать честно. Без договоров с невидимыми строчками.

Граф молчал.

– И ещё одно, – добавил я. – Изабелль Грейфам искала убийцу своего брата. Она искала его в вас. Я не знаю, правы ли вы или права она, и, откровенно говоря, разбираться в этом не хочу. Но я знаю, что дело о хищении казённого зерна со складов центрального округа так и не закрыто, и что за него в своё время повесили писаря, который зерна в глаза не видел. Если бы кто‑то с вашими возможностями поднял это дело сейчас, когда империя считает каждый мешок, ему бы это очень зачлось.

Фон Вальде поднял голову.

– Вы предлагаете мне дело?

– Я предлагаю вам корону, ваше сиятельство, – сказал я. – Только не ту, о которой вы мечтали. Тому, кто найдёт, куда за восемь лет уходило зерно из имперских складов, поставят памятник при жизни.

Он ушёл, не попрощавшись.

А через месяц из Острога пришло уведомление, что окружное управление наместника открывает дознание по старому делу о недостачах, и что для дачи показаний вызываются лица, поименованные в списке.

Первым в списке стоял Радован.

Он читал это уведомление, сидя на полу в коридоре, потому что ноги его не удержали. А потом заперся у себя и не выходил до вечера.

Вышел он с красными глазами, но с прямой спиной.

– Поеду, – сказал он. – Я всё помню, Войцех. До последней накладной. Я эти цифры четыре года во сне вижу.

От Изабелль Грейфам пришла одна‑единственная записка.

Ни герба, ни печати, ни обращения. Просто лист, сложенный вчетверо, и три строки её твёрдым почерком:

'Закладная банкирского дома Розенберга по наделу 47‑В погашена в полном объёме и снята. Расчётные бумаги высланы отдельно. Дом благодарит за исправность.

p.s. Я не ошиблась в вас. Ошиблась только в том, что решила, будто вас можно использовать'.

Я перечитал постскриптум дважды, положил записку в сундучок к остальным письмам и больше о ней не думал.

Юлиан Вернер объявился в конце октября.

Приехал верхом, один, в старом кафтане, и попросил доложить о себе, как положено, через слугу. Я велел проводить его в кабинет и налить чаю.

Он сел, оглядел комнату, в которой прожил полгода, и сказал:

– Я к вам наниматься, барон.

Вот честное слово, я такого не ожидал.

– Мне некуда деваться, – продолжал он ровно. – В столице надо мной смеются. В округе меня знают как человека, уморившего четыреста десятин. Денег у меня нет. Зато я умею вести хозяйство и умею считать, и вы это знаете лучше других, потому что видели мои поля до того, как они встали.

– Видел, – сказал я.

– Возьмите управляющим на дальний клин. На жалованье, без доли. Я справлюсь.

Я думал недолго.

Человек был въедливый, дотошный и работящий до одури. Всё, что его сгубило, это вера в имперский порошок и привычка гнать рекорд любой ценой. Первого больше нет, второе лечится, если рядом стоит кто‑то, кто вовремя даёт по рукам.

– Возьму, – сказал я. – На двух условиях. Первое: катализатор на моей земле не появится никогда, даже в мыслях. Второе: если я говорю, что поле идёт под пар, оно идёт под пар, и спорить со мной вы будете до решения, а не после.

Вернер встал и коротко поклонился.

Работал он у меня потом одиннадцать лет.

Русло на центральный округ я потянул в ноябре.

Это оказалось легче, чем в первый раз, потому что теперь у меня был не один узел, а два, и второй, под усадьбой, за осень налился так, что светился на всю пещеру. От него я и повёл нитку, на юго‑запад, через мёртвые земли, туда, где восемь лет назад из реестра вычеркнули сорок тысяч десятин.

Якорей там не было. Зато были люди.

Дорн уехал с первым семенным обозом и увёз с собой двести пудов семян мучника, шесть бочек грибной взвеси и подробное наставление, написанное мной от руки на двенадцати страницах. Как замачивать. Как сажать гнёздами. Почему нельзя сыпать катализатор. Что делать, если росток встал на стебле.

Он писал мне потом всю зиму.

Первые письма были злые: не всходит, вымерзает, мужики не верят, местный наместник требует бумагу с печатью. Потом пошли другие. К февралю в трёх волостях под Лемарком поднялись первые поля, и Дорн написал, что видел, как баба стояла на краю такого поля и выла в голос, а её никто не утешал, потому что все стояли и молчали.

К весне мучник сажали в одиннадцати округах.

Он рос хуже, чем у меня. Медленнее, реже, с провалами. Ему не хватало живки, и грибница добирала её из последних сил, и уровень поднимался не на шесть процентов в сутки, а на четверть процента.

Но он рос.

Радован женился в декабре.

Невесту звали Ядвига, она была дочерью преславицкого бондаря и держала моего помощника в кулаке с первого дня знакомства, за что я лично был ей благодарен.

Свадьбу играли в усадьбе, потому что больше нигде не помещались. Столы поставили в зале, в столовой и в коридоре, и всё равно половина народа гуляла во дворе у костров, благо декабрь выдался сухой.

Мать плакала. Элиза, которой шёл тринадцатый год и которая считала себя взрослой дамой, весь вечер строго следила за порядком на женском конце стола. Ванда командовала кухней и трижды подряд заявила, что всё пропало, а потом вынесла третью перемену. Лука напился и рассказывал молодым про пользу отвара пижмы так подробно, что невеста краснела. Бреннер притащил бочонок чего‑то настолько крепкого, что Иржи потом клялся, будто у него нога заново заболела. Гжегош пришёл с женой и четырьмя детьми, и младшая его дочь весь вечер таскала со стола пироги. Даже Казимир Корн явился с подарком, и подарок оказался приличный, а Корн весь вечер жаловался на цены и уехал последним.

А посреди всего этого сидел дед Витольд.