Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 233
Бреннер поставил кружку.
– Это как?
– Вот это мы с тобой и будем выяснять.
Возились мы полтора месяца.
Первым делом я посмотрел на всё это через Взор Фермера, и вот тут выяснилось интересное. За лето навык у меня подрос так, что система перестала отделываться общими словами.
/Мука мучника. Крахмал: 61%. Белок: 14%. Жиры: 3%. Влага: 8%./
/Тучница сизая, семя. Белок: 29%. Жиры: 41%./
/Расчёт суточной нормы для мужчины при тяжёлой нагрузке: недостаточно жиров./
Раньше она мне такого не показывала. Раньше было «питательная ценность сопоставима с бобовыми», и крутись как хочешь.
Дальше пошла работа.
Жир из тучницы мы били на маслобойке, которую Иржи собрал за три дня из бревна, клина и рычага, и первую партию масла испортили, потому что грели слишком сильно и оно пошло горечью. Вторую партию отжали холодным способом, и получилось густое зеленоватое масло с ореховым духом.
Белок брали оттуда же, из жмыха, оставшегося после отжима. Мололи его в муку и добавляли к мучниковой.
Топлёное сало добавили для калорий и для того, чтобы масса лепилась.
Соль. Сушёная зелень, потому что без неё на одном крахмале люди начинают болеть, я это помнил хорошо, хоть и не мог объяснить Бреннеру про цингу так, чтобы он поверил.
И щепоть сушёной пыльцы солнечника, которую я добавил на восьмой попытке от отчаяния, потому что первые семь партий плесневели на четвёртый день. Плесневеть перестало.
Форму искали долго.
Сначала я хотел прессовать в капсулу и даже пробовал набивать смесью пустые скорлупки от коробочек мучника. Красиво вышло, спору нет. Только скорлупа кололась в мешке, а вычищать её было мороки на полдня.
Плюнули и стали выпекать.
Ванда, если по совести, довела дело до ума не хуже нас с Бреннером. Она замешивала тесто круче, чем на хлеб, раскатывала пластом в палец толщиной, резала на бруски с ладонь и сушила в остывающей печи всю ночь. Получался тёмный плотный батончик, тяжёлый, как хорошее мыло, с ореховым запахом.
Грызть его насухо было можно, но зубы жалко. Зато если раскрошить в кружку и залить кипятком, через минуту получалась густая каша, а если залить холодной водой и подождать четверть часа, то тоже получалась, только медленнее.
Испытания я поставил на своих. Артель из двадцати мужиков на корчёвке три дня ела только батончики и воду, и Радован вёл ведомость с такой дотошностью, что мужики над ним смеялись.
На третий день Юрек подошёл ко мне и сказал:
– Господин Мейер, вы уж не серчайте. Работать можно. Сила есть, брюхо не подводит, спим хорошо. Только по горячим щам душа воет.
– Значит, есть над чем работать – сказал я.
/Рацион «походный брусок». Вес: 190 г./
/Покрытие суточной потребности мужчины при тяжёлой нагрузке: 94%./
/Срок хранения при сухом хранении: до 11 месяцев./
Одиннадцать месяцев.
Я поглядел на эту строку и подумал про обоз, который идёт три недели по разбитым дорогам.
Первую партию провизии для армии Бреннер увёз в Острог сам, никому не сказав. Я узнал об этом, когда он вернулся через четыре дня.
– Ты чего натворил? – спросил я.
– У меня в столичном интендантстве однополчанин сидит. Я ему двадцать штук отправил с оказией и письмо написал. Своей рукой, между прочим.
– И?
– И он мне ответил.
Бреннер полез за пазуху и выложил на стол смятый лист.
Я развернул.
Почерк был скверный, торопливый, и половина слов писалась с ошибками. Но смысл я разобрал с первой строки.
«Обозный полковник Клозе из провиантского управления Западной армии сообщал, что довольствие на пробу роздано караульной роте, что рота ела его четыре дня, что жалоб на здоровье не поступало, и что он, полковник Клозе, желает знать, какое количество означенного припаса землевладелец Мейер способен поставить до конца текущего года.»
И приписка внизу, отдельной строкой, уже без всяких официальных оборотов:
«Густав, если это не враньё, я приеду сам».
Я положил письмо на стол и посмотрел в окно.
За окном, до самого горизонта, стояли мои поля.
Глава 32
К середине осени Преславица стала не узнать.
По утрам над деревней стоял дым из полутора сотен труб, потому что за три месяца мы поставили новую слободу вдоль восточной дороги, и в ней жили те, кто пришёл на фронтир этим летом. У въезда работала кузница на болотной руде Бреннера, где стучали в две наковальни. За кузницей поднимался длинный сарай с маслобойней, в котором пахло орехом от тучницы. Дальше шли сушильные печи Ванды, а за ними склады, куда свозили брусок.
Обозы уходили из Преславицы каждые три дня.
Я сидел в кабинете, который когда‑то принадлежал Гулосу, и подписывал накладные. За окном моросило, в печке потрескивало, а на столе лежала стопка бумаг высотой в локоть, потому что теперь у меня было ровно две работы: агроном и писарь, и вторая занимала больше времени.
Радован ворвался без стука.
– Войцех! – он был красный и держал что‑то перед собой на вытянутых руках, как держат горячий горшок. – Гонец! Верховой! В ливрее!
– И что?
– Из столицы!
Он положил на стол пакет.
Бумага была плотная, кремовая, с золотым обрезом. Сургуч красный, и в сургуче оттиснут герб, который я до сих пор видел только на монетах.
Мы оба уставились на этот пакет и какое‑то время молчали.
– Ну, – сказал я. – Открывать‑то будем.
Внутри лежали два листа.
Первый оказался письмом из столичной канцелярии, и написан он был так, что смысл приходилось вылущивать из каждой фразы отдельно. Империя выражала признательность землевладельцу Войцеху Мейеру за поставки походного довольствия Западной армии в количестве, отмеченном провиантским управлением как решающее. Империя отмечала, что означенное довольствие позволило снабдить войска на рубеже в срок, чего не удавалось третий год. Империя ставила в известность, что закупка увеличивается вчетверо на будущий год, и приложила к письму цифру.
Я поглядел на цифру и на всякий случай перечитал.
Второй лист был грамотой.
Короткой. Всего три строки, и от этого они прочитались сразу целиком.
Землевладельцу Войцеху Мейеру, за особые заслуги перед короной в военное время, жаловалось потомственное дворянское достоинство и титул барона Преславицкого. Надел сорок пять дробь В со всеми угодьями передавался ему и его наследникам в вечное владение, без аренды и без выкупа.
Внизу стояла подпись. Одно имя, без должностей.
Я положил грамоту на стол и сел.
– Что там? – прошептал Радован. – Войцех, у тебя лицо белое.
– Прочитай.
Он схватил лист, прочёл, дочитал до конца, начал сначала, дочитал снова.
А потом положил его на стол очень аккуратно, обеими руками, будто грамота могла разбиться, и попятился к двери.
– Ты куда?
– Я… – он сглотнул. – Я к маме твоей побегу. И к Элизе. И к Ванде. И вообще ко всем.
– Радован.
– Что?
– Ты сядь сначала.
Он сел на край стула и вцепился в колени.
А передо мной вспыхнула строка.
/Изменение статуса носителя: землевладелец → дворянин империи, титул барона./
/Договор «Долг кровью» с домом фон Вальде: прекращён./
/Основание: сторона договора обрела равный правовой статус. Долговое обязательство между дворянами не подлежит исполнению в прежней форме./
/Скрытое условие договора: аннулировано без вступления в силу./
Вот оно как.
Скрытое условие, которое висело надо мной с весны и которое система так и не расшифровала, сдохло само. Не от моей хитрости, не от красивого хода, а от простой бумажной причины: подписывал его земледелец без роду и племени, а нынче под ним стоит подпись барона.