Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 222
Что тут началось, описывать не берусь.
Я вырвался из этого гвалта только через час, ушёл за амбар и присел на бревно, чтобы просто отдышаться. И вот тогда меня накрыло по‑настоящему.
Четыреста десятин мёртвой земли. Месяц срока. Подати, которые начнут капать с завтрашнего дня. Четыре сотни человек, которых нужно кормить с послезавтра. И полное отсутствие понимания, как я всё это подниму, потому что «Формирование русла» требует якоря, а якоря у меня нет.
Я закрыл глаза и позвал систему.
/Зафиксировано: принятие в держание надела № 45‑В. Площадь: 412 десятин./
/Статус почвы: уровень живки – 0%. Каналы притока: сохранены, но перекрыты./
/Внимание: обнаружен объект на территории надела./
Я нахмурился. Какой ещё объект?
/Уточнение: сосредоточение живки высшего порядка. Тип: не определён./
/Местоположение: подземный уровень, под усадьбой прежнего держателя./
/Примечание: соответствует требованиям к якорю./
Я медленно поднялся с бревна.
Под усадьбой Гулоса. Всё это время оно лежало у них прямо под ногами.
Глава 27
Спал я в ту ночь скверно. Всё вертелся на лежанке и думал об одном. Почему система показала мне якорь только сейчас?
Он лежал под усадьбой Гулоса и месяц назад, когда я приезжал за водой в Преславицу для батраков. Я ходил по тем половицам, а под ногами у меня дремало сосредоточение живки высшего порядка, и ни Взор Фермера, ни система не указали мне на его наличие. Очень странно.
А стоило поставить закорючку на официальном документе, и вот, пожалуйста.
Выходит, дело в бумаге? Чушь какая‑то. Живке нет дела до имперского делопроизводства, она текла по своим руслам задолго до того, как в этих краях завёлся первый писарь с чернильницей.
Хотя.
Может, дело не в бумаге, а в границе. Не в той, что чиновники чертят на планах, а в той, которую признаёт сама земля. Свой участок я знал прекрасно, где и сколько сконцентрировано живки, где оптимальнее выращивать ту или иную культуру. А Преславица до вчерашнего дня оставалась для меня чужой землёй. Толку от гаданий не было. Я решил разобраться на месте.
Утром мы отправились в Преславицу.
Телег вышло три. На первой ехали мы с матерью и Элизой, на второй наши скромные пожитки, на третьей Радован со своими сундуками и амбарными книгами, которые он отказался доверить кому бы то ни было, включая меня. Что меня искренне рассмешило.
Мать всю дорогу молчала и глядела по сторонам. Она поправлялась медленно, щёки у неё уже не были такими запавшими, и Лука разрешил ей выходить гулять каждый день.
– Войцех, – окликнула она, когда телега вкатилась в ворота усадьбы. – Это что же, наш новый дом?
– Всё верно.
– Целиком? – неуверенно переспросила мама.
– Целиком.
Она подняла глаза к небу и ничего больше не сказала.
Сестра же соскочила с телеги ещё на ходу и умчалась внутрь, и следующие полчаса из глубины дома доносились её топот и восторженные вопли: «Тут окно во всю стену!», «Тут печка изразцовая!», «Войцех, тут комнат больше, чем нас всех!»
Комнат и вправду было больше, чем нас всех.
Вернер, съезжая, вымел усадьбу подчистую. Ни мебели, ни ковров, ни посуды, ни занавесок. В спальнях остались голые кровати с верёвочными сетками вместо перин, в столовой длинный стол, слишком тяжёлый, чтобы его тащить, да пара лавок. В сенях стояли пустые ящики, по углам валялись скомканная бумага и обрывки бечёвки.
Мы разбирали вещи почти до полудня, и зрелище выходило смешное. Три телеги вещей на дом в восемнадцать комнат.
Матери я отвёл угловую комнату на первом этаже, окнами на юг, чтобы солнце было целый день и не надо было ходить по лестницам. Элизе досталась соседняя, и сестра тут же принялась двигать там свою кровать, примеряя её то к одной стене, то к другой.
Радован обошёл дом дважды, вернулся ко мне с горящими глазами и сказал:
– Войцех, там на первом этаже, за столовой, комната. Ты видел?
– Ещё не успел, – ответил я.
– Там такая замечательная комната есть. Идеальная для работы! – восторженно заявил Радован. – Шкафы вдоль двух стен, стол дубовый, и главное, тихо! Понимаешь? Ти‑хо. Я всю документацию на кухне ведь вёл. Ванда котлами гремит, бабы орут, ребятня носится, кто‑то ложки роняет. Я, между прочим, ведомость по кормовому довольствию два раза переписывал, потому что мне под руку считали вслух! Мне уже за дом выходить приходилось, на пенёк, чтобы со счёту не сбиться.
– Так в чём суть вопроса? – немного нахмурившись, поинтересовался я. – Если тебе будет удобнее там работать, то можешь её забрать себе.
Он моргнул.
– Что, вот так просто?
– А ты чего ждал? Что я тебя торговаться заставлю? Бери, обживайся. Только чтобы там порядок был, ко мне туда люди ходить будут.
Радован умчался, придерживая полы кафтана, и я, посмеиваясь, пошёл следом.
Комната и правда оказалась хороша. Два высоких окна, дубовый стол размером с телегу, шкафы от пола до потолка, а в шкафах книги. Приходно‑расходные записи за девять лет, счётные таблицы, сборник податных уложений.
– Слушай, – сказал я, – а это, случаем, не кабинет Гулоса был?
Радован, уже расставлявший свои чернильницы на подоконнике, фыркнул.
– Гулоса? Нет, что ты. Тут его приказчик сидел и счетовод. А сам он на втором этаже работал, напротив спальни. Туда никого не пускали, даже прислугу, убирался он там сам.
Вот это уже было любопытно.
Кабинет на втором этаже я нашёл сразу. Тяжёлая дубовая дверь, единственная во всём доме с врезным замком, и замок этот кто‑то в своё время грубо выломал.
Внутри было пусто.
Совсем пусто. Голые стены с прямоугольниками невыцветших обоев там, где висели полки. Пустой камин. Письменный стол у окна, тоже пустой, с выдвинутыми и вынутыми ящиками, сложенными стопкой в углу. Ни листка, ни огрызка пера, ни пылинки в углу, потому что даже пыль отсюда, похоже, вынесли.
А чего я ждал? Если тут что и лежало интересного, всё это давно разошлось по чужим рукам. Я всё же обошёл комнату по кругу, простучал стены, поглядел за камином. Ничего.
Потом сел на край стола и посмотрел в окно. Крыши, дорога, амбары, а дальше поля до самого горизонта. Вот тут он и сидел. Смотрел на эти поля, знал в лицо каждого должника и прикидывал, у кого что можно отжать за недоимку.
Снизу донёсся шум.
Я выглянул в окно и увидел, что у ворот усадьбы собирается народ.
Их было человек тридцать. Мужики, бабы, несколько стариков. Стояли смирно, шапки в руках, но стояли плотно, и было ясно, что просто так они не разойдутся.
Я спустился на первый этаж и вышел на крыльцо.
– Здравствуйте, люди добрые. Чем обязан?
Вперёд выступил жилистый мужик с обветренным лицом, тот самый, что первым просился ко мне на работу в преславицкой таверне.
– Добрый день, господин Мейер. Мы к вам по делу. Вот, к примеру, я. Мы с соседями воду из одного колодца берём, а колодец на земле, что теперь ваша. Вернер с нас за воду брал по два медяка с двора в месяц. Как теперь будет?
– А у меня мельница стоит! – выкрикнули сзади. – Аренда за место кончилась, платить некому было! Меня сгонят или как?
– А мы с выселок! У нас межа спорная, третий год тяжба!
Я поднял руки.
– Стойте, стойте. Все вопросы к моему помощнику. Радован!
– Не, господин Мейер, – жилистый покачал головой. – Оно, конечно, помощник это хорошо, только тут не помощник нужен. Тут ваше слово надо. Вы же теперь наместник.
Я моргнул.
– Кто?
– Наместник, – повторил он и посмотрел на меня с недоумением, как на человека, который не знает, как его самого зовут. – Так объявили же.
– Где объявили?
– Дык на площади вчера. Глашатай зачитывал.
Я стоял на крыльце собственного поместья, глядел на тридцать человек, ждущих моего слова. Выручил меня Радован, вылетевший из дома с бумагой в руке.