Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 202

– Одичавший реликт, – пробормотал он.

– Я хочу эту культуру зарегистрировать, чтобы она находилась в имперском реестре.

– Регистрация новой культуры – это не подпись на бумаге за обеденным столом, – заявил Дорн. – Нужны образцы. Живые растения на разных стадиях. Замеры урожайности. Пробы почвы. Испытание всхожести. И как минимум два свидетеля с учёной степенью, готовые поручиться именем.

– Двое как раз передо мной, – заметил я.

Дорн усмехнулся.

– Тогда давайте поступим так. – Он пристукнул ладонью по столешнице. – Мы задержимся на фронтире. Дождёмся, когда ваш мучник вырастет. Я лично сниму замеры, возьму пробы, составлю протокол. Хельга заверит. И если всё подтвердится, я своей рукой внесу мучник в реестр и поставлю ваше имя. – Он помолчал и добавил тише. – И, к слову, за такую культуру Общество могло бы выделить все необходимые финансовые вложения: на развитие, инвентарь, работников, семенной фонд, обустройство участка. Вам ведь пригодятся ресурсы, чтобы раскинуть посевы шире двадцати соток?

Вот оно. Ровно то, ради чего я и затевал весь этот разговор.

– Пригодятся, – не стал я скрывать.

– А если дело пойдёт совсем хорошо, – вставила Крамер. – Общество может договориться о поставках изумрудного катализатора. По себестоимости, без наценки. Представьте, что даст ваш мучник, если подкормить его лучшим имперским удобрением. Урожай удвоится, если не утроится.

Я едва не рассмеялся. Изумрудный катализатор. Самое дорогое, что есть у имперских агрономов, и они суют его мне, чтобы я убил свою землю.

– От катализатора откажусь, – сказал я спокойно. – Мучнику он ни к чему. Он тем и хорош, что растёт без подкормок.

Дорн медленно кивнул, и во взгляде его мелькнуло уважение. Человек, который отказывается от самого дорогого дара, потому что понимает своё дело лучше дарителя, такому веришь больше, чем тому, кто хватает всё подряд.

– Договоримся, – сказал он. – Когда увидим результат. Слово даю, господин Мейер.

– Большего и не прошу.

Мы с магистром пожали друг другу руки.

– Мы будем ждать вас в Преславице, в местной таверне. Пришлёте человека, как появятся всходы.

– Пришлю, – кивнул я и проводил обоих до ворот.

Дорн шёл рядом, но у самого выхода вдруг замедлил шаг и снова, как в начале, скользнул взглядом по участку. По грядкам, по дальнему полю, по тёмной кромке леса за ним. Что‑то он там высматривал, старый почвовед, чего сам пока не мог назвать словами. Потом молча тряхнул головой и полез в повозку.

Беатрис так и стояла у крыльца, пока гости не скрылись за оградой.

Возница щёлкнул вожжами, колёса скрипнули, и обе повозки одна за другой покатили по разбитой дороге прочь, поднимая за собой рыжую пыль. Я стоял у ворот и смотрел им вслед, пока пыльный след не растаял за поворотом.

И только тогда на душе стало почти легко. Корнепия отстоял. А взамен получил будущих союзников, тех самых, кто однажды поможет мне вывести мучник далеко за пределы фронтира.

Впрочем, рассиживаться некогда было. Пока я тут два часа торговался за крота и будущее мучника, хозяйство жило своей жизнью, и хозяйской ноги в этой жизни с самого утра не было. Я прошёлся вдоль сруба, где плотники как раз поднимали вторую стену, заглянул к загону, где утки уже мало напоминали тех заморышей, которых я когда‑то кормил, и повернул было к лункам мучника.

И тут моё внимание привлекла детвора.

У самой опушки, в тени, сбилась в кружок стайка ребятишек, голов пять или шесть, и вся эта стайка увлечённо что‑то ела. Руки у них так и сновали от подола к губам, а у самого мелкого, того, что вечно ревел на пне, вся мордаха была перемазана чем‑то тёмно‑сизым, от подбородка до бровей.

Ягоды. Они горстями ели какие‑то ягоды.

У меня внутри неприятно ёкнуло. Я обошёл свою землю вдоль и поперёк не по одному разу и никаких ягодников на ней не помнил. Ни малинника, ни черники, ни смородины дикой, ничего, что можно тянуть в рот горстями. А чужая детвора, только с обозов, здешнего леса не знает вовсе. Наестся какой‑нибудь волчьей радости, и к вечеру вместо стройки у меня будет лазарет.

– А ну стоять! – я зашагал к ним. – Что едим? Кто разрешил?

Стайка брызнула было врассыпную, но узнала хозяина и осталась на месте, пряча ладошки за спины. Только перемазанные рты выдавали всех с головой.

– Ягодки, господин Мейер, – честно сознался мелкий. – Сладкие!

– Покажи.

Мне на ладонь высыпали горсть. Ягоды были размером с добрую вишню, тёмно‑сизые, почти чёрные, с густым восковым налётом, который стирался пальцем до глянцевого блеска. Плотные, тяжёленькие, кожица тугая. На дикую я такую не помнил ни в этом мире, ни в прежнем.

Я раскрыл над горстью Взор Фермера, готовясь к худшему.

/Обнаружена культура: тучница сизая./

/Тип: дикорастущий ягодный кустарник. Токсичность: отсутствует./

/Особенность: аномально высокое содержание растительного белка. Питательная ценность сопоставима с бобовыми культурами./

/Плоды пригодны в пищу в свежем и сушёном виде. Рекомендация: ценный кормовой и пищевой ресурс./

Я перечитал уведомление дважды и медленно выдохнул. Не отрава, а, судя по строчкам, самое настоящее маленькое чудо, на которое детвора наткнулась раньше меня. Ягода, сытная, как гороховая каша.

– Вкусно? – спросил я уже спокойнее.

– Ага! – хором отозвалась стайка, почуяв, что гроза прошла стороной.

– Где набрали?

– А там! – мелкий махнул рукой в сторону, противоположную вырубке. – За старой поваленной лесиной! Там кусты, а на них во‑о‑от столько! – он развёл перемазанные ладошки на всю ширину, на какую хватило рук.

За поваленной лесиной. Я знал это место, здоровенное дерево рухнуло там и лежало, обрастая мхом. И кусты вокруг него я тоже знал. Жилистый серокорый кустарник. Ни цветка на нём тогда не было, ни завязи. Голые прутья.

– Ладно, ешьте, только смотрите не переедайте, – велел я. – А завтра покажете это место Ванде, будете ей ягоду собирать. За работу.

Детвора просияла, как на праздник, а я развернулся и пошёл к поваленному дереву сам. Ноги несли меня быстрее, чем следовало, и я знал почему. Голые прутья не плодоносят через месяц. Так не бывает.

Место я нашёл сразу. Сушина лежала, где лежала, мох на ней был всё тот же, а вот кусты вокруг было не узнать. Серокорые прутья, которые я весной списал в бесполезные, стояли усыпанные гроздьями. Тёмно‑сизые ягоды висели так густо, что ветки гнулись к земле, и в тени под листвой их прятались ещё сотни, зреющих, наливающихся. Куст, который сроду ничего не давал, плодоносил так, будто навёрстывал упущенные годы.

Я сорвал пару ягод и съел, благо система поручилась. Кожица лопнула на зубах, мякоть оказалась плотная, чуть мучнистая, со сладостью и сытным, почти ореховым послевкусием. Две ягоды, а во рту стояло ощущение, точно я заел ложку каши. Всё верно система написала. Не лакомство, еда.

Я стоял среди отяжелевших кустов и вертел в голове один вопрос.

Откуда?

Весной здесь были голые прутья, это я помнил твёрдо, память у фермера на такие вещи цепкая. Дичок не начинает плодоносить сам собой, посреди сезона, да ещё так, что ветки к земле гнутся. Чему‑то он радовался, этот серокорый упрямец. Что‑то его напоило.

И у меня было одно‑единственное подозрение, от которого по спине пробежал холодок. Русла. Живка, которую я завернул от полей Вернера, текла теперь через мои земли, и текла она не только в мои грядки. Она шла широко, полосой, и поила всё, до чего дотягивалась. Огород, лес, а выходит, что и этот пустоцвет у поваленной лесины. Если я прав, то тучница лишь первая ласточка, и моя земля скоро начнёт удивлять меня в местах, о которых я и не думал.

Додумать эту мысль мне не дали.

Со стороны вырубки, через весь участок, прокатился мужской вопль. Не окрик, не брань, какой хватает на лесоповале, а самый настоящий вопль, дурной, в полную глотку, от которого у меня разом подобрался живот, а птицы сорвались с опушки.