Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 189

– Затворись, – сказал я вслух и подтолкнул это слово живкой в ствол.

Дуб никак не отреагировал. Русло на закат на мгновение дрогнуло и потекло дальше как ни в чём не бывало. Резерв в углу зрения сполз с пяти на четыре. Не вышло.

Я стиснул зубы и попробовал иначе. Слова из памяти стража легли не так, как я их произносил. Старейшины на той живой поляне не глушили русло насмерть. Они уводили поток в сторону, к другому узлу за холмами, отбирали у спящего его пищу и отдавали её земле, которая примет. Значит, и мне сток затыкать было ни к чему. Его следовало повернуть.

А куда мне поворачивать, как не к себе.

Мой участок за эти дни налился живкой доверху. Сотня рук вскрыла новые земли, помидофель тянул из почвы силу и возвращал её сторицей, и она ждала русла, по которому потечёт дальше. Я представил себе эту жажду, эту раскрытую навстречу землю, и повёл слово корня в поворот, от Вернера прочь, к своей борозде, вспомнив текст, который расшифровала мне мать Руфь.

– Обратись, как оборачивается кровь по жилам, от сердца и к сердцу опять, – выдохнул я. – По слову корня, поверни на мою борозду.

На этот раз дуб откликнулся всем стволом. Кора дрогнула у меня под ладонями, волна жизненной эссенции прошла от корней вверх, и светлые жгутики живки, что тянулись на закат, замедлились, словно засомневались, и начали, один за другим, заворачивать в мою сторону.

Я вёл их осторожно, стороной обходя то тёмное, тяжёлое русло, что уходило вглубь, к печати. Спящего под ней я тревожить не смел. Стоило моему потоку качнуться к нему, и я тут же отдёргивал слово назад, нащупывал обходную тропку и вёл живку мимо, к своему участку.

Пожухлая листва надо мной шевельнулась. По ветвям прошёл шелест, кора налилась цветом, а трещины в земле у корней начали медленно затягиваться.

/Русло перенаправлено. Питание регионального узла восстановлено./

/Резерв : 6% и растёт. Угроза необратимого увядания отведена./

/Побочный эффект. Приток живки к соседнему участку № 45‑В прекращён./

Я отнял ладони от коры и сел прямо на землю, привалившись спиной к стволу. Вот и всё. Узел будет жить. А сосед Вернер поутру не досчитается силы в своей земле, и зерно у него пойдёт пустое, и обозы в голодающий центр поедут наполовину гружёные. Я знал, чем это ему обернётся, и знал, что своими руками толкнул его к разорению. Только выбор у меня был простой. Или Вернер сядет на мель, или узел умрёт, а вместе с ним рассыплется печать, и то, что дремлет под ней, откроет глаза. Второго я допустить не мог никак.

Домой я возвращался уже в сумерках, вымотанный донельзя.

Участок мой было не узнать. Там, где утром валили лес, теперь белели ряды свежих пней, а вдоль опушки выросли палатки и шалаши. От костров тянуло дымом и варевом, у котлов сидели переселенцы, хлебали похлёбку деревянными ложками и переговаривались вполголоса. Кто‑то уже завалился спать прямо на лапнике, набегавшись за день до упаду. Пахло смолой, дымом и едой, и от этого запаха у меня немного отпустило в груди.

Ванда перехватила меня у самого крыльца. Оглядела мою грязную, мокрую одежду, ссадины на руках и всплеснула ладонями.

– Господин Мейер! Да где ж вас носило? Вы на кого похожи! Весь в тине, в глине, будто вас черти по болоту таскали!

– Почти угадала, – буркнул я. – Таскали, только не черти.

Она открыла было рот, чтобы выспросить подробности, но я так на неё посмотрел, что она передумала и молча сунула мне в руки миску с горячей похлёбкой. За что я был ей от души благодарен.

Я хлебал варево прямо стоя во дворе и чувствовал, как тепло растекается по нутру и разгоняет дрожь в руках.

Тут от дороги долетел скрип колёс, и во двор въехала крытая повозка, каких на фронтире отродясь не водилось. Городская, добротная, с медными обводами на дверце. Следом за ней гарцевали двое верховых при оружии. Разговоры у костров смолкли, переселенцы повытягивали шеи.

Из повозки выбрался сухопарый человек в тёмном платье приказчика, с плоской кожаной папкой под мышкой. Он брезгливо оглядел двор, палатки, котлы, дымящие костры, и голос его прозвучал через весь участок ровно и холодно.

– Мне надобен землевладелец Мейер. Который тут из вас Мейер?

Ложка застыла у меня на полпути ко рту.

Приказчик. Папка. Оружная охрана. Такие не заезжают на фронтир по‑соседски и не приезжают с добром. За этим человеком стоял банк Розенберга, тот самый, которому прежний Войцех задолжал по самое горло. Ничего он покамест не сказал, ни бумаги не показал, ни счёта не назвал, а я уже понимал, по чью душу прикатила эта повозка.

Пришли за мной.

Глава 12

Ложка так и осталась у меня в руке. Я неспешно доел похлёбку, вытер губы тыльной стороной ладони и только после этого поставил миску на край стоявшей рядом телеги.

Дёргаться перед банковской ищейкой мне было никак нельзя, потому что такие люди чуют слабину за версту, не хуже гончей, взявшей след раненого зверя.

– Я Мейер, – выходя на свет костра, сказал я. – С кем имею честь вести разговор?

Приказчик смерил меня взглядом с ног до головы.

– Томаш Штоль, представитель банкирского дома Розенберга, – он развязал тесёмки на папке. – Прибыл по делу о долговом обязательстве, оформленном на ваше имя. Год назад вы приняли пай под тысячу зиллингов ссуды. С той поры ни единой выплаты. С процентами за просрочку на сегодняшний день долг составляет две тысячи четыреста восемьдесят зиллингов.

По двору пополз шёпот. Радован за моей спиной шумно втянул воздух. Почти две с половиной тысячи. Про этот долг я знал из бумаг прежнего Войцеха, и всё же называть её вслух при целом дворе было с его стороны весьма неуместно.

Прежний хозяин тела взял эту землю, надеясь разбогатеть, после чего год гнул спину батраком и не заплатил банку ни медяка, так что проценты капали день за днём и выросли в такую крупную сумму.

– Прилично ваш банк проценты рисует, – горько усмехнувшись, заявил я.

– Вы знали, на что подписывались, – сухо ответил Штоль и вытащил свиток с красной сургучной печатью. – Согласно закладной, при неуплате банк вправе обратить взыскание на имущество должника. А поскольку иного имущества, кроме арендного пая, у вас не значится… – он выдержал паузу, наслаждаясь моментом, – банк истребует право аренды участка номер сорок семь. С постройками, посевами и всем, что на нём стоит.

Тут до меня и дошло, зачем на самом деле прикатила сюда эта повозка. Трясти с меня деньги банк не собирался, ему приглянулась сама земля, а старый долг годился разве что для отвода глаз. Кто‑то в городе смекнул, что запущенный пай несостоявшегося землевладельца вдруг стал приносить доход, а тут ещё и граф сотню работников выделил валить лес и ставить избы.

Участок через месяц будет стоить ещё больше. Вот и решил банк Розенберга прибрать лакомый кусок за просрочку по платежам.

– Покажите закладную, – я протянул руку.

Штоль отдал свиток. Радован тут же придвинулся и пробежался глазами по строчкам.

На бумаге красовался почерк, печать и подпись прежнего владельца тела, сумма со ставкой и сроками сходилась до медяка. Какого‑то подлога здесь не было. Долг был настоящий и законный, у банка даже не было необходимости как‑то подкручивать проценты. Отвертеться от выплаты будет проблематично.

– Всё верно, – тихо шепнул Радован. – Не подкопаешься. Две тысячи четыреста восемьдесят.

Я свернул свиток и вернул поверенному. Спорить было бесполезно, но и землю отдавать я не собирался, а значит, нужно было искать другой выход из ситуации.

– Долг признаю, – сказал я. – Но вот что скажите мне, господин Штоль. Банку что нужнее, деньги или моя земля?

– Банку нужен возврат ссуды, – сухо ответил поверенный.

– Хорошо. Тогда давайте разбираться, – я скрестил руки на груди. – Забрать у меня пай вы, положим, вправе. Только что вы с ним будете делать? Банк его выставит на торги, и провисит он год или два, покуда не найдётся дурак с деньгами. Все эти годы ни зиллинга прибыли, одни расходы. Так?