Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 183

/Прогноз при текущей скорости убыли : критическое истощение через 6 суток./

Шесть суток. Я прикинул в уме: девять их было после поездки к Вернеру, день у меня забрала поляна стража, ещё двое суток съела синхронизация. Счёт сходился ровно, только легче от этого не становилось. Система ведь сразу обозначила, что срок этот – величина переменная, и убыль могла ускориться в любой день.

Будто Вернер специально хотел навредить дубу. Только вот сомневаюсь, что о его существовании он догадывается.

Медлить было нельзя.

Я снял с плеча сумку, опустился на колени у корня и достал флягу. Вынул пробку. Я выбрал место, где кора треснула глубже всего, где расщелина была ближе к сердцевине, и наклонил флягу.

Роса потекла в трещину. Я лил осторожно, тонкой струйкой, и через «Взор Фермера» следил, как жизненная эссенция уходит в древесину, как её вбирают в себя пересохшие, потрескавшиеся волокна.

Дуб отозвался сразу.

Я почувствовал это ладонью, что всё ещё лежала на коре. Роса разбежалась по иссохшим внутренним руслам дерева, побежала вверх, к ветвям, наполняя опустевшие жилы силой. Я видел это с помощью «Взора Фермера». Зелёные нити тянулись от корня по стволу, разветвлялись, добирались до дальних сучьев.

И дерево начало оживать прямо на глазах.

Свернувшиеся листья на нижних ветвях дрогнули и медленно, нехотя стали расправляться. Мутная влага, что сочилась из трещин, стала иссякать.

/Влито: Живичная роса, малый объём./ /Резерв узла: 49%… 55%… 61%./ /Прогноз при текущей скорости убыли: критическое истощение через 8 суток./

Я перевернул флягу горлышком вниз и подождал, покуда стечёт последняя капля. Пусто. Полфляги росы, всё, что я набрал в пещере, ушло в дерево без остатка.

Восемь суток вместо шести. Два дня мне удалось выиграть.

Я откинулся назад, сел прямо на землю у подножия дуба и вытер лоб рукавом. Устал, а ведь ещё и половины дел не переделал.

Радоваться было рано, и я это понимал. Стрелка резерва, чуть подскочив, тут же поползла вниз снова. Роса залатала прорехи, влила в дерево концентрированную жизненную эссенцию, дала ему передышку, но самой сути проблемы это не решило.

Отток никуда не делся. Катализатор на землях Вернера всё так же тянул живку через подземное русло на запад, и рано или поздно вытянет всё, что я влил, а после снова возьмётся за само дерево.

Я поднялся на колени, снова приложил обе ладони к стволу и стал выводить пальцем по коре слова доимперской вязи. Давалось мне это тяжело, буквы ложились коряво, но напитанный росой дуб теперь схватывал быстрее прежнего. Стоило мне закончить знак, как он вспыхивал под пальцем тусклым зелёным светом и гас. Понял.

Я вывел то, ради чего и притащился сюда.

«Запад. Русло. Повернуть?»

Дуб задумался, если, конечно, так можно назвать долгое ожидание ответа. На коре медленно проступал узор ответных знаков. Я всматривался, беззвучно шевеля губами, разбирая знак за знаком. Отвечало дерево не одним словом, а целой связкой, и складывалась она в непростой смысл.

«Не поверну. Слово не моё».

Я нахмурился. Не своё слово. А чьё же тогда?

«Чьё слово?»

Ответ пришёл не сразу. Кора светилась дольше обычного, будто дерево собиралось с силами или колебалось, говорить ли.

«Корня. Который спит. Которого затворили».

По спине пробежал холодок, несмотря на тёплый вечер.

Корень, который спит. Которого затворили. Печать на поляне стража. То самое, что дремлет под землёй, что сторожил каменный бык, что нельзя было будить ни при каких обстоятельствах.

Мысли заметались, но тут же начали складываться в стройную картину. Всё сходилось с тем, что я забрал из памяти стража при синхронизации. Старейшины ведь не глушили русло живки наглухо, не затыкали его, будто пробкой. Они отводили поток в сторону, к дальнему узлу за холмами, тем же самым словом и тем же обрядом, каким запечатывали спящее.

Отвести русло и наложить печать было одним действием. Двумя сторонами одной монеты. Пока сила текла мимо, в обход, спящее оставалось без подпитки и потому спало, а печать держалась. Стоит вернуть русло на место, к спящему корню, – и печать ослабнет, а спящее начнёт пробуждаться.

Вот почему дуб не мог сам повернуть поток. Не потому, что не умел, а потому, что не смел. Слово поворота было не его словом, а словом того, кто лёг под печать и стал её живым замком. Словом стража.

А память стража теперь сидела во мне.

Я убрал руку от коры, выпрямился и прижал ладонь к груди, к тому тяжёлому и тёплому, что поселилось там со дня синхронизации, когда каменный бык рассыпался, а его хранитель влился в меня.

– Ну что, – проговорил я вслух, обращаясь не к дубу, а к тому, кто жил теперь под моими рёбрами. – Слышишь меня? Пришло время вспомнить твоё слово.

За грудиной глухо шевельнулось. Тяжело, медленно, как ворочается спросонья большой, отвыкший двигаться зверь. Страж отозвался, но говорить со мной, как прежде, на поляне, он уже не мог. Он растворился во мне без остатка, стал частью меня самого, и отдельных слов у него не осталось.

Зато осталось движение. То самое, которое он показывал мне руками там, у печати, ведя мою неумелую волю за собой, как косарь ведёт руку мальчонки, что впервые взялся за косу.

Я снова прикрыл глаза и развернул перед внутренним взором половинчатую схему техники «Отведение русла живки». Тот самый недочерченный чертёж с зияющим провалом посередине, там, где старейшины делали поворот, вершили обряд, произносили слово. Пустое место. Дыра, которую я никак не мог заполнить самостоятельно.

И страж во мне потянулся к этой дыре.

Не словом, нет. Ощущением, чутьём. Он словно приложил мою ладонь к незримому рычагу и мягко надавил ею, показывая, куда и как надо. Я почувствовал форму самого движения – не руками почувствовал, а чем‑то глубже, той внутренней волей, которой гонял живку по бороздам собственного огорода. Форма была замысловатая, витая, с двойным поворотом на самом конце, будто завязываешь хитрый узел. Тот самый узел, что у Иржи затягивался под весом, но не душил, а держал намертво.

/Синхронизация с памятью Стража : доступ к остаточному знанию./

/Техника «Отведение русла живки» : восстановление недостающего фрагмента…/

/Прогресс освоения : 65%… 80%./

Восемьдесят процентов. Провал в схеме затянулся, недочерченный участок дорисовался почти целиком. Почти. Самый кончик, самое последнее движение, то, что и было настоящим «словом» обряда, так и осталось размытым, смазанным, будто рисунок, по которому провели мокрой тряпкой.

Страж показал мне форму движения, но не сумел передать его смысла. Он и сам его позабыл за долгие века под землёй, помнил лишь одно накрепко – что спящее нельзя выпускать, что печать надо держать любой ценой.

Восемьдесят из ста. Мне не хватало последнего куска.

Я открыл глаза и посмотрел на дуб. Он стоял передо мной, чуть ожив от росы, с расправленной листвой на нижних ветвях, но всё ещё обречённый, всё ещё умирающий. Восемь дней жизни в запасе. Техника, достроенная на четыре пятых. А недостающая пятая часть лежала не во мне и не в дубе.

Она лежала в книге.

В «Реестре Искажённых Земель», на том самом развороте с картой, где одно из русел было перечёркнуто крестом, а под ним рукой давнего писца выведено: «Спросили. Ответило. Затворили русло по слову корня». Мать Руфь тогда перевела мне эту подпись, но самого слова в ней не было. Оно пряталось где‑то рядом, в плотной вязи знаков вокруг рисунка, в тех завитках, что я в прошлый раз попросту не сумел разобрать.

Значит, дорога у меня одна. К матери Руфи, с книгой под мышкой, за последним словом.

Я поднялся на ноги, отряхнул колени от прилипшей земли и убрал пустую флягу обратно в сумку. В последний раз оглядел дуб снизу доверху, от растрескавшегося корня до почерневших верхних сучьев.

– Держись, старый, – сказал я тихо. – Восемь дней я тебе выторговал. За восемь дней управлюсь. Слово твоё найду.