Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 172

«Закрыть закат»

Кора под пальцами никак не отреагировала. Ни сияния, ни ответной вязи. Я подождал, посчитал про себя до ста и попытался написать другую команду.

«Не давать закату»

Тишина. Только листья шуршали у меня над головой.

Я попробовал в третий раз, в четвёртый. Просил, приказывал, злился. Составлял слова так и эдак, путался в вязи, начинал заново. Дуб молчал. То ли я коверкал знаки, то ли просил невозможного, то ли этим языком, как говорила мать Руфь, вправду только спрашивают, а на просьбы он глух.

Под конец я вывел простое, короткое слово, какое сумел написать чисто, ни разу не сбившись.

«Как?»

И на этот раз кора отозвалась. Сквозь веки пробилось слабое жёлтое свечение, я открыл глаза, и по стволу поплыла вязь, медленная, корявая, всё тем же терпеливым детским почерком.

Я вглядывался в неё до рези в глазах и не понимал ни знака. Символы были незнакомые, из тех дальних страниц, до которых мы с матерью Руфь так и не добрались. Вязь подержалась на коре, потускнела и исчезла.

Я стоял перед деревом, как двоечник перед доской. Ответ мне дали. Прочитать его я не смог.

Домой я вернулся уже ночью, зажёг лучину и снял с полки книгу. Ту самую, по которой мать Руфь учила меня складывать доимперские знаки в слова. Я устроился у стола, придвинул свет поближе и принялся листать.

Страницы шли знакомые, я мог спокойно их прочитать и уловить примерный смысл написанного: травы с подписями, столбцы знаков, от которых у меня в своё время пухла голова. То ли молитвы, то ли песни, мать Руфь и сама затруднялась их назвать. Я листал дальше, вглубь, туда, куда мы на уроках ещё не успели добраться, и читать это было труднее, так как слова были гораздо сложнее и вязь мельче.

И на одном развороте я замер.

Во всю страницу раскинулось дерево, и я сразу понял, что гляжу на чертёж, как у Иржи на его схемах. От ствола в стороны разбегались линии, и каждая тянулась к своему кружку, а кружки те были разбросаны по странице, словно деревни на карте. Одни нарисованы жирно, с нажимом. Другие заштрихованы частой сеткой. Третьи обведены двойной чертой, и подле каждого теснились столбики мелких знаков.

Я повёл пальцем от ствола по линиям, ведущим вниз. Вот крупная точка недалеко от дерева, обведённая двойной чертой. Если дерево было узлом, а я нутром чуял, что узлом, то эта точка ложилась ровно туда, где стоял мой участок. Вот россыпь точек помельче, сбитая в кучу, как дворы в деревне, и штриховка на них густая. Преславица, чем не она? А вот линия уходила к самому краю страницы, в угол, где пергамент потемнел от старости, и там кружок был перечёркнут крестом.

Перечёркнут. Кто‑то когда‑то взял и перечеркнул целое русло.

Я откинулся на лавке и протёр глаза. Выходило, что не я первый до этого додумался. Старики, что писали эту книгу, умели не только спрашивать у деревьев. Они рисовали русла живки и, судя по этому кресту, умели их закрывать. Была где‑то в этих их способностях обращаться с жизненной эссенцией своя заслонка или некий «стоп‑кран», за который можно взяться и повернуть.

Только где он и как за него браться, я толком разобрать не мог. Столбики знаков около кружков дразнили меня знакомыми буквами в незнакомых словах. Что‑то я разбирал через пятое на десятое. Ещё слово, похожее на «перекрёсток» или «развилку». Остальное расплывалось в темноте моего невежества, как дно в мутной воде.

Я сидел над книгой, водил пальцем по линиям и чувствовал себя человеком, которому дали в руки ключ, не сказав, где дверь. Ответ лежал передо мной на пергаменте. Между мной и им стояли только знаки, которых я не знал.

Пока что не знал.

Я загнул уголок страницы, закрыл книгу и придавил ладонью крышку переплёта. Мать Руфь разберёт, что тут написано, я в это верил. А одиннадцать моих суток, к слову, уже стали десятью.

Утром я запряг кобылу ещё до того, как Беатрис поставила кашу вариться в печи. Книга лежала у меня за пазухой, завёрнутая в чистую холстину, и углом переплёта давила мне в рёбра на каждой колдобине. Тянуть было некуда. Сам я в этих знаках мог копаться неделю и ни в чём толком не разобраться.

На въезде в Преславицу мне пришлось встать к обочине.

Навстречу мне шли обозы. Одна повозка, за ней другая, словно конца им не было. Телеги шли открытые, гружённые с верхом, и в каждой лежали мешки, туго набитые, перетянутые бечевой.

Я прищурился и глянул на ближайшую телегу «Взором Фермера».

/Зерно пшеницы. Урожай текущего сезона./

/Насыщенность живкой : низкая./

/Происхождение : поля землевладельца Юлиана Вернера./

Я перевёл взгляд с мешков на поля за деревней, и мне стало дурно. Зерно, выращенное на катализаторе, выходило из земли пустым, как вылущенный орех. Вес есть, сытости нет. А живку, что должна была остаться в колосе, имперское удобрение высушило досуха, всё ушло в рост.

Я бы понял, если бы Вернер делал всё по уму, а у него выходила одна работа напоказ. Вырастить картошку гораздо проще, чем пшеницу. Нет необходимости внимательно следить за показателями роста, а вот со злаковыми нужно учитывать много тонкостей.

В итоге с этого зерна, которое Вернер привезёт в центральный округ, не будет никакого толку, потому что питательной ценности в нём нет. И он ещё со мной спорил с умным видом. Идиот!

Очередь из обозов всё тянулась. Я насчитал одиннадцать телег, сбился, начал заново. При Гулосе такого не бывало. Этот боров умел только кошмарить местное население, а до самой земли у него руки и не доходили. Вернер старался извлечь из этой земли наибольшую прибыль, взялся за наделы всерьёз. Почва у него работала на износ, как загнанная лошадь, которой не дают ни отдыха, ни овса.

И вся эта прорва зерна тянула соки из одного‑единственного дуба.

Одиннадцать суток мне отмерила система. А выдержит ли узел этот срок?

Я мысленно обратился к системе, чтобы узнать нынешнее положение дел:

/Запрос состояния регионарного узла живки./

/Резерв : продолжает убывать. Интенсивность выработки возросла./

/Уточнённый прогноз : 9 суток./

/Внимание : величина непостоянна. При дальнейшем росте выработки срок сократится./

Девять. Вчера было десять, а с утра уже девять, и система явно намекала, что примерный срок вполне может значительно сократиться. Вернер гнал урожай обоз за обозом, видимо, пытался выслужиться за счёт поставок, и каждая его телега лишь ускоряла гибель узла регионального значения.

Я тряхнул вожжами и погнал кобылу через деревню, к дому на отшибе, где жила мать Руфь.

У калитки я увидал мужика, здоровенного, с седой бородой, и вид у того был такой, точно он пытался запомнить что‑то очень важное и очень стыдное разом.

– … в исподнее, я сказала! – доносился со двора голос Руфи. – В самое исподнее, и носи неделю, не вынимая! И в баню в нём ходи, и спать в нём ложись!

– А если чесаться станет? – сипло спросил мужик.

– Станет чесаться, значит, действует! – отрезала старуха. – Всё, ступай. И жене скажи, чтоб не подглядывала, не то вся сила выйдет!

Мужик обернулся, увидел меня, побагровел до ушей и бочком пошёл вдоль забора, прижимая к груди какой‑то мешочек размером с кулак. Я проводил его взглядом и ехидно ухмыльнулся.

Мать Руфь стояла посреди двора, уперев руки в бока, и смотрела на меня неласково.

– Явился, – усмехнувшись, заявила мать Руфь. – Я тебя через неделю ждала, на урок. Календаря у тебя нет или счёт до семи забыл?

– Не забыл, – слезая с телеги, сказал я. – Мне нужна твоя помощь. Времени ждать у меня нет.

– У всех свои дела есть. – Старуха кивнула вслед мужику. – Вон, тоже дело. Третий сын у него всё никак не родится, одни девки идут. Пришлось выпроводить болезного пораньше, раз ты в мои ворота с утра ломишься.

– И что, поможет ему мешочек? – не удержался я.

– Дурню от дури ничего не поможет. – Руфь скривила губы в улыбке. – Зато неделю жену слушать станет и в кабаке с мужиками пить не будет, побоится силу мужскую терять. А там, глядишь, и сын появится. Заходи уже, чего встал.