Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 162

Внутри лежал белый порошок, мелкий, сухой, рассыпчатый. Я поднёс ладонь к лицу и потянул носом. Пахло едва уловимо, ореховым, чуть сладковатым. Я растёр порошок между пальцев, лизнул и нахмурился. По вкусу и на ощупь он чем‑то напоминал муку.

Я мысленно обратился к системе за отчётом.

/Объект : семенной порошок неопознанной культуры./

/Состав : крахмал, растительный белок, следы масел./

/Питательная ценность : высокая. Готов к употреблению без обработки./

Я медленно опустил коробочку. Крахмал и белок. То есть, считай, готовая мука, уже смолотая, прямо из растения. Чтобы получить муку из пшеницы, её надо вырастить, отвезти на мельницу, смолоть. Целая цепочка работ, на каждой из которых что‑то теряется. А тут зерно само вызрело в порошок, расфасовало его по коробочкам, и оставалось только вскрыть скорлупу.

В голове у меня уже складывалось слово, которым я это растение назову. Мучник. Раз из него мука сыплется, то и зваться ему мучником.

Дома я высыпал содержимое двух коробочек в миску. Порошка вышло на две пригоршни, и Элиза, сунувшаяся под руку, разочарованно протянула, мол, и хлеба‑то из такой малости не выйдет. Я долил в миску воды, бросил щепоть соли и стал месить.

Серая вязкая масса набухала прямо под моими пальцами, ползла через край миски, и я едва успевал подгребать её обратно. Из двух жалких пригоршней порошка получился такой ком теста, что из него впору было испечь десяток булок. Я месил и не понимал, откуда из горстки порошка берётся столько. Будто в эту муку уже подмешали дрожжи, и тесто поднималось само.

Я разделил расползающийся ком на караваи, и в печь их отправилось целых пять штук с одной только пары коробочек. Теста хватило бы и на десяток. Пока караваи пеклись, по дому пошёл приятный ореховый дух, будто я калил на сковороде орехи. Элиза караулила у заслонки печи, переминаясь с ноги на ногу, и каждые полминуты спрашивала, не пора ли доставать.

Через полчаса я вынул караваи из печи. Хлеб вышел на вид самый обычный. Румяная корка, мягкий серый мякиш, лёгкий и пористый. Я отломил горбушку, подул и откусил.

И остановился.

Хлеб был никакой. Совершенно пустой и безвкусный. У пшеничного каравая есть свой вкус, у ржаного свой, у ячменного третий, а этот не имел ровным счётом никакого. Я жевал, глотал, чувствовал, как тёплый мякиш ложится в желудке сытным комом, но язык мой при этом не получал ничего.

– Безвкусный, – я протянул горбушку Радовану. – На, проверь, может, у меня одного нёбо отнялось.

Помощник сжевал кусок, подумал и пожал плечами.

– И впрямь ничего не разберу, – заключил он. – Сытный, спору нет, а вкуса будто и не клали. Чудно.

Элиза тоже откусила, скривилась и потянулась к горшочку с мёдом, который нам пару дней назад принесла с рынка Беатрис. Капнула на корку, попробовала и заулыбалась.

– А с мёдом хорошо! – объявила она.

Своего вкуса у мучника, выходит, не было, и оттого под него годилось что угодно. Любишь послаще, полей мёдом. Просится к похлёбке, посоли да натри чесноком.

Я смотрел на пять караваев, выпеченных из двух коробочек, и считал в уме. На одном кусте таких коробочек десяток. Куст невысокий, места под себя берёт всего ничего. А растёт он на одной живке из торфа, которого у меня под боком, в болоте Бреннера, на сто лет припасено.

Готовая мука, которую само растение смолотило за меня. Возить её на мельницу и пускать под жернова мне уже не пришлось бы.

Я отложил недоеденную горбушку и подумал о Горных Ключах. О пустеющих наделах Столичного округа. Если этот мучник расплодить, если развезти его рассаду по голодным деревням, то людей, которым нечего класть в печь, на свете станет меньше.

Только вот ни одного такого растения, кроме этого, у меня пока не было. И как заставить мучник дать семена, я ещё не имел ни малейшего понятия.

Дверь скрипнула, и в дом вошла Беатрис. Лицо у охотницы было на удивление хмурым, словно я перед ней в чём‑то провинился.

– Войцех, – сухо обратилась она ко мне. – Там к тебе какая‑то столичная дворянка приехала. Говорит, мол, вы с ней давно знакомы. Хочет потолковать с тобой наедине.

Я хлопнул глазами. Дворянка? Уж не та ли знатная особа, что ранее слала мне письма? И с чего вдруг Беатрис так помрачнела? Решительно ничего не понимаю!

Глава 22

Я вышел на крыльцо.

У ворот стояла карета, на дверцах красовался герб с существом, похожим на грифона, держащего в когтях скипетр. Кучер возился с вожжами, а двое вооружённых людей, судя по всему охранники, нервно оглядывались по сторонам. Я скользнул по ним взглядом и перевёл его на женщину рядом с каретой.

На вид ей было около тридцати лет, не больше. Темноволосая, утончённые черты лица, нос как у хищной птицы. Для дворянки она была одета предельно скромно: серый дорожный плащ, высокие кожаные сапоги. Достаточно практичная одежда. Если бы не карета, я бы решил, что передо мной стоит состоятельная купчиха или предводительница разбойников.

– Господин Мейер. – Дворянка подошла ко мне почти вплотную. – Я рада с вами встретиться лично. Сожалею, что у меня не получилось этого сделать раньше. Моё имя – Изабелль Грейфам.

Беру свои слова обратно. По её осанке и походке было видно аристократическую выправку.

– Рад с вами познакомиться. – Я едва заметно кивнул. – Значит, это были ваши письма?

– Мои, – коротко ответила она.

– И ни одной подписи, – хмыкнул я.

– На то были веские причины, – пристально посмотрев мне в глаза, ответила дворянка.

– Мы можем всё обсудить у меня дома, – предложил я.

– Постою тут, – сухо ответила Изабелль. – Я не хочу подвергать вас и ваших близких риску, поэтому задерживаться на вашей земле не планирую.

Тем не менее она сюда приехала. Это может вылиться в определённого рода проблемы. Какие? Даже не могу представить. Но у неё явно были напряжённые отношения с графом, если она пыталась убедить меня в его опасности.

– Может, хотя бы присядем вон на ту лавку? – предложил я и кивнул в сторону скамейки поодаль от ворот. – Не хочу, чтобы нас подслушали.

– Ваша правда, – согласилась дворянка.

Мы отошли к скамейке. Охранники остались у ворот. Краем глаза я заметил Беатрис, которая топталась около сарая и делала вид, что чинит ремень на колчане.

– Граф фон Вальде, – начал я. – Что вы о нём знаете? И почему вы писали, что мне стоит его опасаться?

– Семена синекорневого бурьяна, достаточно убедительно? – сухо ответила дворянка.

– Подождите… – я выдержал паузу, чтобы осмыслить всё её сказанное. – Неужели граф имеет к этому непосредственное отношение?

– Всё верно, – тихо ответила Изабелль Грейфам. – Именно он дал эти семена землевладельцу Гулоса Ланге.

– Ничего не понимаю, – пожал я плечами. – Если он пытался с помощью Гулоса избавиться от меня…

– Всё очень просто, – перебила меня дворянка. – Вы оказались более перспективным землевладельцем, чем ваш бывший сосед. Изначально Родерик хотел с помощью Гулоса монополизировать все фермерские наделы в округе, но, увы, всё пошло не по плану. Вы не только упекли его марионетку за решётку, но и вырастили картофель.

– Значит, теперь граф хочет использовать меня в своих целях? – предположил я.

– Всё верно. Он считает вас настоящим самородком. Талантливым фермером, который поможет ему достичь его целей.

– И вы приехали меня предупредить, – усмехнувшись, ответил я. – Только вот я до сих пор не понимаю, какая вам от этого выгода?

Дворянка впервые отвела взгляд в сторону.

– Потому что граф уже убирал с дороги людей, которые знали о нём слишком много. Одним из них был мой брат.

Я промолчал. Где‑то под рёбрами шевельнулось знакомое тяжёлое чувство, какое поднималось во мне всякий раз, когда я слышал про чужую смерть, устроенную расчётливым человеком.

– Доказательств, что он виновен в его смерти, увы, нет, – продолжила она, и пальцы её сжались на ткани плаща чуть крепче. – Но я всем своим нутром чувствую, что граф причастен к этому. Воспринимайте это как хотите.