Заложницы вождя, стр. 35

— Ничего я о них не знаю, — уклонилась от прямого ответа Эльза, и он по-своему понял ее уклончивость: верно, отец воюет против наших, за фашистов. — Одному поверь: хорошие, добрые были люди Эренрайхи.

Жар бросился в лицо Бориса, ему захотелось отвернуться, уйти, куда глаза глядят. Словно прозрение накатило, будто глянул в волшебное зеркало, увидел себя рядом с немкой: «С какой стати я миндальничаю с фрицевым отродьем? Сказать ей пару крепких слов, чтоб земля под ногами загорелась. Его мать, в сорок лет, осталась в промерзлой квартире мертвой, непогребенной, дядя Семен — трубач фабричного духового оркестра, мастер по наладке швейных машин, остался сидеть в качалке парализованным, видя перед собой на кровати мертвую жену и годовалую дочь. Мои земляки — ленинградцы — изможденные, полуживые, из последних сил обороняют город от озверелых фашистов, а он, трижды умиравший и трижды воскресший, оказался жалким отступником, предателем, мило беседует с немкой да еще интересуется ее негодяем-отцом. Как он мог забыть о времени, о войне. Не мы, а они фашисты, ворвались в нашу страну с оружием, с газовыми камерами, с концлагерями, пришли убивать нас, завоевывать для своих белокурых бестий жизненное пространство. Это ее сородичи сделали из него, семнадцатилетнего здорового парня, инвалида.

Эльза нутром чувствовала, какие бури бушуют в душе Бориса, смиренно ждала его всепроясняющих слов. Он же по-своему истолковал ее дружелюбность, абсолютно не ведая, какими свирепыми когтями сомнение впилось в его израненную душу.

— Пожалуйста, не думай ничего плохого, клянусь тебе, — искренне прошептала Эльза, — все наши беды, твои и мои, из-за Гитлера. Отца забрало в самом начале войны энкеведе, потом приехали нас выселять, будто бы мы помогали фашистам, сброшенным в Поволжье на парашютах, а ничего не знали о парашютистах, честное комсомольское. Отец был тихим, задумчивым, и вдруг… враг народа, немецкий шпион.

— А шпионы вообще тихони на вид! — не удержался от ехидной реплики. — В больших начальниках, наверное, ходил твой папочка?

Помнил по довоенному Ленинграду: забирали в НКВД, в основном, крупных начальников, носящих нерусские фамилии. Бывало, они, огольцы, за которыми не было достаточного отцовского догляда, тайно собирались по ночам на чердак своего пятиэтажного дома на Невском проспекте, в знаменитом на весь город доме, где располагался фирменный магазин «Фрукты». С чердака огольцы смотрели захватывающее и к тому же бесплатное кино, которое демонстрировало НКВД буквально каждую ночь. Начиная с часу, во двор въезжал черный «воронок» — крытая карета, за ней прикатывала черная «эмка». Из машин выходили люди в гражданской одежде, и вскоре из квартир выволакивали «врагов народа». Он, как и все мальчишки, искренне верил, что именно в их доме № 59 находится штаб диверсантов и террористов, скорее с радостью, чем с сожаленьем провожали «врагов» глазами. Но однажды, темной летней ночью, чекисты буквально выволокли из четырнадцатой квартиры профессора Либова — старикашку лет восьмидесяти, который без посторонней помощи давно не покидал своей квартиры, он даже не имел телефона, и Борису стало не совсем ясно, как же мог профессор вредить любимой стране? Борис про себя чертыхнулся: «Ошибочка вышла. За Либова могу головой поручиться». Бедняга профессор сам идти не мог, «ежовые рукавицы» буквально тащили Либова волоком, ноги старика волочились, бились носками по каменным ступеням. И тогда он впервые засомневался в правоте НКВД, хотя и знал, что сомневаться советским людям не пристало. За всех думал и за всех сомневался великий вождь народов мира. И сейчас, в который раз, Борис попытался ожесточить себя: «Как я могу выбирать, сравнивать несравнимое».

— Отец любил конюшни строить, — Борис пропустил начало ее рассказа, — завистники оговорили его. Эльза попыталась заглянуть в глаза Бориса. — Будто батя в колхозе трудился, а его в шпионы зачислили, какие сведения можно передавать из конюшни?

— Не веришь и не очень хотелось! — Эльза решительно встала, постучала озябшими ногами. Сунула в его ладонь свою ледышку. — Прощай, седой! — Одернула куцее пальтишко, повернулась, но Борис придержал ее руку.

— Хватит исповедоваться! Видишь, сколько картошки набрал, аж девять кругляшей. Пища на большой палец с присыпкой. Айда к нам, в доменный. Согреемся, картошки с хрустящей корочкой напечем. — И глуповато пошутил: «За опоздание тебя не посадят, ссыльных под указ не подводят. Скажешь, обедала, очередь к раздаче была. Ну, как, идешь?»

Эльза отрицательно покачала головой. Девушка не восприняла предложение Бориса всерьез. Она затравленно оглядывалась вокруг, упоминание об опоздании вызвало в памяти вчерашнюю головомойку. Чуточку отогрело сердце сознание того, что этот парень, один из немногих, хоть и хорохорится, но втайне сочувствует ей, сопереживает. Однако просветление длилось короткое мгновение. Эльза вспомнила: третьего дня в бараке повесилась одна из ссыльных, оставила приколотую на груди записку, мол, во всех ее бедах виновата Эльза Эренрайх, которая донесла начальству о ее антисоветских разговорах. Эльза вновь всхлипнула. «Разве я Иуда?» — безо всякой связи с предыдущим разговором спросила Бориса.

— Брось хныкать! — строго наказал Борис. — Какая же ты иуда, когда духу-то у тебя с облачко. — Борис тоже внутренне мучился угрызениями совести — пора было возвращаться на смену.

— Проклятые талоны! — глухо простонала Эльза. — Женщины на меня злобятся, подозревают в худых делах.

— За что? — Борис спросил машинально, у него было такое состояние, что разговаривает с немецкой девчонкой кто-то другой, а он лишь стоит в стороне и удивляется их глупой наивности. Ему казалось, что сегодня обнаружились два разных человека, сидящие внутри него. Один вполне взрослый, умудренный опытом, не по возрасту все понимающий, дающий толковые советы, другой, наоборот, ощущал полнейшую беспомощность и никчемность, шелухой необязательных слов пытался прикрыть собственные сомнения.

— Какие из крестьян шпионы? — повторил Борис, скривил губы. Не мог представить себе, что немцы могут доить коров, так в детстве его поразило то, что учителя в школе, как и все обыкновенные смертные, ходят в туалет. — Где же вы жили?

— В колхозе имени композитора Вагнера, в дальней глубинке, — с удовольствием объяснила Эльза, ей больше не хотелось оправдываться, чувствовать собственную незначительность, — однажды отец привез из города Энгельса пирожное «Эклер», до сих пор название помню, только тогда поняла, что за околицей колхоза есть другой мир большой и малопонятный. — Так, разговаривая и, поодиночке дрожа душой, желая разбежаться и однако продолжая идти вместе, Эльза и Борис очутились в складе руды, здесь тоже было холодно, но не ощущалось ветра.

— Вы жили на Волге, в России, так?

— Конечно. Ох, какой ты глупенький! — всплеснула руками Эльза. — Наконец-то догадался.

— А Германия? Эта ссылка? Ты мне голову совсем задурила. — Борис, к своему стыду, только-только догадался, какие это немецкие ссыльные, и у него гора свалилась с плеч. — И вы с теми немцами не виделись?

— Виделись. Года за два до начала войны Советский Союз и Германия, я слышала, заключили какое-то важное соглашение и тогда к нам, в Поволжье, стали часто приезжать немцы оттуда, из фатерлянда, всякие дальние родичи, однофамильцы и просто любопытные богатеи. Товаров в магазинах стало столько, что глаза разбегались, потом все пропало. Сначала товары, потом … — Эльза не договорила, вскинула свои золотисто-голубые одурманивающие глаза и замолкла. И повинуясь непонятному, но властному порыву, взяла Бориса за руку. И он, инвалид, доселе безразличный к радостям жизни, примирившись со своей жалкой участью убогого, вздрогнул, кровь прилила к лицу и закружилась голова, но совсем не так, как прежде кружилась от недоедания, от гнилого воздуха. А Эльза, будто сказочная фея, которой известны секреты обольщения, продолжала опутывать Бориса своими чарами, которых он боялся и ждал одновременно, она протянула руку к его заношенной кроличьей шапке, сняла ее и осторожно погладила Бориса по ожившим на мгновенье седым волосам, опустила руку ниже и невесомо провела по давно немытому лицу, будто снимая черную маску и высвобождая первородное, чистое обличье, видимое ей одной.