Заложницы вождя, стр. 34

— Мистика! — Борис не нашел иных слов, ибо рассказ девушки мало походил на правду. Почувствовал легкий озноб в теле: разве можно было так рисковать? За немкой, конечно, глаз да глаз, а он… тоже мне, нашелся третейский судья. «Уйти, немедля надо уйти!» — наказывал себе, но мозг словно пришел в противоречие с ногами, ноги не шли, не подчинялись.

— Я, признаюсь тебе, неумеха, — зашептала Эльза, — плохо работаю, старший контролер постоянно шпыняет в бок, грозится, но… каждый день на участок приходит важная тетя из конторы, вручает талон, ехидненько так посмеиваясь, заставляет расписаться и удаляется. Я каждый раз, как дура, бегу за ней, сую талон, спрашиваю: «За что сие?» Бесполезно.

— Вот сатана! — Бориса растрогало признание девушки, ее доверие, могла ведь и приврать, как проверить? Оба не заметили, как подошли к запорошенной снегом скамейке, Борис смахнул ладонью снег и, не сговариваясь, оба присели на холодную железную скамью, впервые взглянули в лицо друг друга и засмущались, но через мгновение глаза их вновь встретились. Сближение произошло так естественно и просто, что Борис окончательно забыл и про мослатого мужика, который шастал где-то поблизости, и про недавние страхи.

— А что это у тебя на лице? Обидел кто?

— Где? Ах, это? Споткнулась, наверное! — Эльза потрогала синяк под глазом, и он сразу засаднил. — Я, Борис, очень несчастна, — призналась девушка.

— Я тоже, — смутился Борис. От Эльзы исходил какой-то странный обволакивающий свет. Она, будто гипнозом, вытягивала из него слова и признания, от которых самому становилось страшно и неуютно.

— Сиротой стала, — опять тихо сказала Эльза. — Без родины, без отца.

— И я тоже, — вытолкнул из себя Борис.

— Ссадины зарастут, — совсем по-взрослому произнесла Эльза, — а вот душа… Мне очень плохо, Борис, — Эльза хлюпнула носом, — и про боль рассказать некому.

— Что ж, выкладывай, покуда я добрый. — «Боже, что со мной происходит? Зачем я играю чужую роль?» Борис растерянно оглянулся, почувствовав спиной чей-то настороженный взгляд. Мослатый мужик, привалясь к косяку двери котельной, не скрываясь, наблюдал за ними.

— За конвейером не успеваю, уже шесть болванок пропустила без осмотра, а талон… будто граната в руках, в ней большая опасность. — Эльза утерла мокрые глаза кулачком и выжидательно уставилась на Бориса. Так смотрит обиженный и недоумевающий ребенок на взрослого дядю, ожидая совета.

— Что тебе? Бери, пока дают! — Борис не знал, как успокоить девушку, начал нести околесицу. — Допустим, в управлении сидит человек, который втайне симпатизирует вам, немцам, вот он… Спохватился: какую чушь городит! Заметил, что руки Эльзы посинели от холода, и его вдруг посетила странная мысль: взять бы ее ладошки в свои, согреть бы своим теплом. Удивился, что додумался до такого. С девчонками он еще никогда не имел дела, а тут вдруг пожалел. Кого? Немку, чьи сородичи не пожалели его мать, сестру, родичей. Чтобы остудить вновь вспыхнувшую ненависть, досадливо спросил:

— Сколько тебе лет стукнуло?

— Много. Шестнадцать с половиной. Пора бы разбираться в жизни. Моя бабушка, ее звали Луизой, уже в десять лет научила тринадцати основам жизни, я их хорошо запомнила, но как это применить здесь, не знаю. Прости, что про всякую ерунду рассказываю.

— Тринадцать основ жизни? Что это такое? — заинтересовался Борис, оказывается, эта немецкая девчонка не так и наивна, как он полагал.

— Это из божественных книг, — голова у Эльзы была ясной, тело легким, да и мороз словно отпустил, захотелось довериться этому парню, вывернуть всю душу наизнанку, — если хочешь, я вспомню, жаль, руки замерзли.

— Расскажи, прошу! — Борис осторожно взял пальцы девушки и стал согревать их своим дыханием. Она не отняла руки. А он все еще дивился на самого себя: ведь они едва знакомы, вовсе разные люди, можно сказать, кровные враги, однако почему-то Борису казалось, будто знают друг друга давным-давно.

— В мире есть основа основ, без них трудно понять ход событий. Ой, смотри, картошка из-за пазухи выкатилась. Подбери, не смущайся. А про основы… «Кто знает тринадцать? Я, /сказал Израиль/, знаю тринадцать: тринадцать божественных свойств, двенадцать колен, одиннадцать звезд, десять заповедей, девять месяцев до рождения ребенка, восемь дней до обрезания, семь дней недели, шесть книг Мишны, пять книг Закона, четыре праматери, три патриарха, две скрижали заповедей, но един Бог на небе и на земле».

— Един Бог! — как эхо повторил Борис. — Про Бога я знаю маленько. Про девять месяцев до рождения ребенка тоже слыхал, а про остальное… — У него возникло новое ощущение легкого недоумения и даже расстройства. Все происходящее было противоестественным. Оба изгоя ушли со смены, философствуют, а ведь им уготовано, как карасям, место на раскаленной сковородке. Не так ли и мы, людишки-греховодники, отлично представляем, что нас ожидает за гранью земного бытия, однако переломить себя не в силах, идем супротив закона, надеясь на всесильный русский «авось».

— А ты в Бога веришь? — неожиданно спросила Эльза и затаилась, будто втянула голову в ворот фуфайки. Для нее это было очень важно: верующие зла не плодят.

Борис задумался. Что на это ответить девушке? Соврать легче легкого, но зачем? Всю сознательную жизнь — в школе, дома, в ремесленном училище им, пацанам, не уставали вдалбливать сомнительную истину: «Бога нет! Человек произошел от обезьяны, религия — это гнусная выдумка зажравшихся, осатанелых попов, сосущих кровь трудового народа». До сих пор в уме хлесткий лозунг: «Религия — опиум для народа!» Ему, мальчишке, ничего не оставалось, как безоговорочно верить партии и правительству, умным людям, хотя Борискина бабушка слыла богомольным человеком, истово молилась, ходила по воскресеньям в церковь. Он помнит, что бабушка была еще и чем-то вроде колдуньи. Во дворе старухи толковали, будто у нее по ночам кто-то перелистывает страницы Библии. Даже делали проверку. Оставляли на ночь открытую Библию, помечали страницу. Даже он как-то слышал, как шелестели страницы и закладка оказывалась совсем в ином месте. Однажды и у него вера в безоговорочный атеизм сильно поколебалась. Дело было в блокированном Ленинграде. Фашистские «Юнкерсы» шли на город волнами, от бомбовых ударов содрогалась земля, тяжелело небо, здания рушились, будто были построены из песка. Во время бомбежки Борис случайно очутился в укрытии во дворе ремесленного училища рядом с замполитом — ярым говоруном, по его же собственным признаниям, убежденным безбожником. Замполит вжался в землю и не замечал его. Осколки звонко били по камням, земля ходила ходуном, воздушной волной его время от времени приподнимало и вновь втискивало в землю. И тут-то Борис увидел подлинное лицо замполита. Главный атеист шепотом творил молитву. Сидя лицом к земляному окопу, он твердил: «Господи! Спаси и помилуй! Ради всего святого пронеси смерть мимо! Не дай сгинуть во цвете лет!». Помнится, это открытие потрясло Бориса не меньше, чем яростная бомбежка. Оказывается, замполит все время нагло, беспардонно врал. Лгал, не страшась божьей кары, хотел обмануть ребят и весь мир, молясь сразу двум богам — отцу небесному и правителю земному. Что касается веры, то своим мальчишеским умом он давно чувствовал: «Должно же быть Нечто, сотворившее весь этот прекрасный и ужасный мир. А кто на такое способен, кроме Бога? Нудные и заученные рассказы преподавателей и лекторов о миллионнолетней эволюции природы, о далеких предках человека — обезьянах, мало кого убеждали.

Пауза в разговоре с Эльзой становилась все напряженней и тягостней. Он, словно кот, держал в ладонях ее тонкие пальцы, упрятав коготки. Девушка с замиранием ждала ответа, смотрела на парня широко распахнутыми глазами, будто от его откровения зависела вся ее последующая жизнь. А Борис, чтобы не показать представителю враждебной нации свою политическую отсталость, попытался уйти от прямого ответа:

— Вконец я во всем разуверился. Бог-то, конечно, есть, только почему он допускает войны. — Пытаясь быстрей закончить разговор, вынуждающий говорить полуправду, Борис «переменил пластинку». — Ты сказала, что сирота, а что стало с отцом, с матерью?