Хранители чудес, стр. 23
— Инки явились и сказали: «Вам не нужно менять свою религию или образ жизни. Вы просто переходите под новое управление, поэтому, если умеете что-то делать — будь то гончарное дело, ткачество или металлургия, — то продолжайте заниматься своим ремеслом, а мы будем продвигать его через всю империю по нашей системе дорог», — говорит Барнхарт.
Эта новая система «управления» была одним из самых удивительных аспектов общества инков, и без нее многие из их ключевых достижений вообще никогда не состоялись бы. В стране, где не было тяглового скота, вся обработка земли, фермерские процессы и строительные работы выполнялись вручную{80}. Древние андские общества быстро поняли, что коллективный труд более эффективен, чем каждого отдельного работника, и единственной гарантией выживания в экстремальной среде было объединение усилий. В результате в отдаленных горных общинах возникла система взаимовыручки и общественного сотрудничества. Инки закрепили эту практику в законе и тем самым создали то, что некоторые называют первой социалистической цивилизацией{81}.
Инки управляли крупнейшей в мире империей без денег. Производство, хранение и распределение товаров полностью контролировалось центральным правительством. Понятия частной собственности не существовало, все активы и ресурсы были общими. Никому не нужно было ничего продавать, тратить деньги или что-либо покупать. Когда пара инков сочеталась браком, государство предоставляло им дом, землю, инструменты из ближайшего хранилища, а также двух лам и достаточное количество семян для выращивания собственной пищи. Часть продовольствия каждой семьи обязательно отдавалась в жертву богам. Все остальное, что не съедалось, сдавалось в хранилище в качестве налога. Самой распространенной формой налога было то, что называлось мита, или общественный труд{82}.
Если Кхапак-Ньян был магистралью империи инков, то мита — двигателем, и они работали в паре. С помощью миты правительство инков могло быстро организовать мобилизацию рабочих и солдат, в один день созвать огромные силы в 140 тысяч человек и отправить их по Королевской дороге решать задачи самых насущных гражданских проектов империи — завоевывать новые земли или строить новые дороги. Все мужчины в возрасте от 15 до 50 лет должны были выполнять эту имперскую повинность примерно три месяца в году. Мита — это секрет того, как инки смогли построить цитадели на высоте облаков и сплести две сотни подвесных мостов из травы за свое короткое столетнее правление{83}.
По иронии судьбы, та же самая система дорог, которая создала империю инков, привела и к ее краху, поскольку испанские войска (и, что еще более разрушительно, завезенная ими смертоносная оспа) двигались именно по Кхапак-Ньян, чтобы нанести поражение уже ослабленной армии инков. Однако даже столетия колониального правления не смогли вытеснить культуру инков с большей части бывшей империи. Сегодня восемь миллионов человек в Андах все еще говорят на официальном языке инков — кечуа. Обширные участки Королевской дороги по-прежнему используются от Аргентины до Колумбии. Радужный флаг инков гордо развевается над статуей Пачакути на центральной площади Пласа-де-Армас в Куско, где берет свое начало сеть дорог Кхапак-Ньян. А на отдаленных пастбищах, где-то вблизи моста Кэсуачака прямые потомки империи, минка, все еще поддерживают древнюю инкскую традицию мита{84}.
Для строительства Кэсуачака требуется более 25 километров плетеной веревки. Сотни сельских семей до сих пор пользуются этим мостом для переправы через Апуримак. Предполагалось участие каждого домохозяйства в империи в гражданских проектах общего назначения, и точно так же каждое домохозяйство всех четырех общин, окружающих мост, обязано было предоставить 80 локтей (примерно 70 метров) плетеной травы койа. Однако, в отличие от времен инков, это больше не обязательная повинность. Более того, никто даже не дает указаний ежегодно перестраивать Кэсуачака. По словам Гвидо Хара Угарте, антрополога из перуанского Национального университета Святого Антония Аббата, «реконструкция моста — это живое выражение времени и культуры, которые все еще глубоко типичны для этих общин». Местные жители с гордостью относят себя к инкам, и, хотя последние пять столетий находились под новым «правлением», они просто продолжали делать то, что умеют лучше всего: сплетать волокна.
— Кэсуачака — это прекрасно, потому что у нас есть, во-первых, физический артефакт эпохи инков, и также великолепно сохранившийся процесс организации и строительства инков, который дошел до наших дней вместе с мостом. Вместе это очень мощные символы, — говорит Хара Угарте. — Андское мировоззрение полно взаимодополняющего дуализма: хаос и порядок, вода и земля, жизнь и смерть. Кэсуачака воплощает эту двойственность, соединяя оба аспекта, физический и духовный.
Так продолжалось веками. В мире противопоставлений люди собираются на противоположных берегах реки и тянутся друг к другу, превращая напряжение в порядок, соединяя воду с землей и празднуя обновление жизни из года в год с каждым новым мостом. Таким образом они напоминают нам о том, что сделало «Четыре объединенных провинции» такими особенными. Каждая травинка в Кэсуачака символизирует жителей далекого царства инков, уязвимых поодиночке, но непобедимых, когда они объединяются.
Апуримак несется к реке Амазонке от своего истока в снежных ледниках горы Мисми вниз по скалам и узким протяженным каньонам, и его путь составляет 700 километров. Прорезая высокогорные луга пуна в южной части Куско, она делит округ Кеуэ на две части. С одной стороны находится административная столица, город Коллана-Кеуэ. С другой стороны лежат деревни Чокайуа, Чаупибанда и Уинчири. Традиционно жители этих деревень перебирались через реку только по мосту Кэсуачака, а труднодоступность данной местности помогла сохранить многие обычаи доколумбовой эпохи. Спустя примерно 200 лет после испанского завоевания здесь по-прежнему правили традиционные кураки (инкские магистраты). В результате ритм сельской жизни остался практически таким же, что и во времена инков. Более 90 % жителей используют язык кечуа как родной{85}. Немногочисленные жители региона по-прежнему носят традиционные домотканые юбки польера (pollera), накидки льикльа (lliclla) и шапки чульо (chullo), причем яркие цвета этих предметов гардероба контрастируют с сухими пыльными кустарниками, простирающимися до горизонта. Большинство жителей деревни ведут натуральное хозяйство, выращивая на склонах гор те же выносливые культуры, что и их предки. А в нескольких минутах ходьбы от места, где Кэсуачака склоняется над рекой Апуримак, в небольшом саманном доме на склоне горы в одиночестве живет последний инкский мастер мостов. Рост Аризапаны — 180 сантиметров; получается, что он выше большинства других потомков инков в этом регионе. Он немногословен, у него короткие иссиня-черные волосы, вечно обветренная от жизни на открытом воздухе кожа и высокие скулы, как бы сходящиеся к узкому подбородку. Когда я прибыл в Уинчири после крайне утомительной четырехчасовой поездки на юг из Куско, до трехдневного фестиваля строительства моста оставалось четыре дня, и каждый человек — включая самого мастера мостов — был занят приготовлением своей части плетеной травы. Сидя возле своего беленого дома на скошенном поле золотистой травы койа под пылающим закатным солнцем, Аризапана демонстрировал, как превратить срезанную траву в плетеную веревку.
Сначала он с помощью изогнутой косы срезает пучки койа у основания и раскладывает их на склоне холма, чтобы высушить на солнце. Аризапана требуется целый день, чтобы собрать достаточно койа для плетения 70 метров веревки, и несколько дней, чтобы срезанная койа высохла. Затем он сбрызгивает высушенную траву водой, кладет пучок на плоский камень и легонько стучит по нему маленьким круглым камешком, чтобы сделать стебли более податливыми, но не расслоить сами травинки. Когда стебли становятся пластичными, он берет влажную размятую койа и растирает ее между ладонями, скручивая в жгут и добавляя новые растения, чтобы уплотнить пасму травы, если она кажется ему слишком тонкой. Уже готовую часть веревки он придерживает ногой, чтобы по мере подплетания травяной канат оставался в натяжении. Аризапана рассказал, что в некоторых семьях на плетение этих 70 метров травы уходит целый день, а он занимается этим так давно, что может закончить свою часть работы менее чем за три часа, причем в одиночку. Скручивая койа между ладонями, мастер моста оглянулся на свою однокомнатную глиняную хижину, стоящую в нескольких минутах ходьбы от его родного дома, и объяснил, что всю жизнь прожил на этом небольшом участке земли. В детстве и юности он боготворил своего отца, Леонардо, который был мастером мостов до него.