Измена. Это Бумеранг, Милый!, стр. 3

— Ты чего? — Вадим таращится. — Я сказал — снимай!

Я поправляю воротник. Смотрю на него сверху вниз — теперь, когда я в шубе, а он без, разница в росте почти незаметна.

— Шуба твоя, — говорю спокойно. — А двадцать лет жизни — мои. Двадцать лет я на тебя работала. Рожала, ночей не спала, борщи тебе варила, рубашки гладила, свекрови твоей задницу подтирала, когда та болела. Ты хоть раз спасибо сказал?

Вадим открывает рот.

— Не сказал, — перебиваю я. — Теперь пусть мама с любовницей тебя обслуживают. Кристина молодая, пусть покажет, какая она хозяйка. Пусть борщи тебе варит, рубашки гладит, в постели разнообразие устраивает. А я — всё. Я сдаю смену.

Кристина бледнеет. Свекровь хватается за сердце.

— Ирочка, побойся Бога! — лепечет она. — Я же старая, я не могу...

— А я могла? — я смотрю на неё в упор. — Я двадцать лет могла. А вы, Нина Петровна, сидели на моей шее и ножки свешивали. Теперь на другой посидите. Посмотрю, как вам понравится.

Поворачиваюсь и иду.

Вниз по ступенькам. По дорожке. К воротам.

— Стоять! — орёт Вадим.

Я иду не оборачиваясь.

Выхожу за ворота. Трасса пустая. Только снег летит в лицо, ветер продувает насквозь, туфли утопают в сугробах.

Я иду. Каблуки проваливаются, я спотыкаюсь, но иду. Назад нельзя. Там — смерть. Не физическая, другая, страшнее — смерть души. Если я вернусь, если соглашусь, если проглочу — я перестану существовать. Стану приложением к его жизни. Мебелью. Прислугой.

— Ну и куда ты идёшь, героиня? — спрашиваю себя вслух. Ветер уносит слова, разбивает в снежную пыль. — Куда ты в туфлях по трассе? Зачем ты шубу забрала, дура? Тебя же за неё убить могут в первом же перелеске!

Но ноги идут. Сами. Без разрешения мозга. Просто потому что стоять нельзя — замёрзну.

Проезжают машины. Фары выхватывают из темноты мою фигуру, несутся дальше. Никто не останавливается. Кому нужна ненормальная баба в шубе посреди трассы в одиннадцать вечера?

Пальцы немеют. Ноги в туфлях превращаются в ледышки. Я чувствую, как холод поднимается выше, сковывает колени, забирается под шубу.

— Господи, — шепчу я. — Если ты есть — помоги. Я не знаю, куда идти. Я не знаю, что делать. Я просто не хочу умирать здесь, в придорожной канаве, как бездомная собака.

В ответ — только ветер.

Я иду. Шаг за шагом. Считаю про себя: раз, два, три, четыре, пять. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Чтобы не понимать, что через полчаса я просто свалюсь в снег и больше не встану.

Сзади раздаётся шум мотора. Ближе, ближе. Потом — сигнал. Короткий, настойчивый.

Я оборачиваюсь.

Рядом тормозит старенький «Рено». Такой потрёпанный жизнью, с вмятиной на крыле и заклеенной фарой. Стекло опускается.

— Садись, замерзнешь!

За рулём женщина. Лет шестидесяти, с усталыми глазами, но лицо живое, тёплое. Вязаная шапка, старый пуховик, натруженные руки на руле.

Я смотрю на неё и не могу пошевелиться. Просто стою, хлопаю глазами, как дура.

— Чего встала? — женщина открывает дверцу. — Садись, говорю. Руки вон синие уже, загубишь себя.

Я сажусь. Падаю на сиденье, забиваюсь в угол. Шуба распахивается, из-под неё видно голые плечи и тонкое платье.

— Господи Иисусе, — женщина качает головой. — В чём мать родила, почти. Куда ж ты в таком виде? Измена, что ли? Мужик выгнал?

Я киваю. Говорить не могу — зубы стучат, колотит так, что сиденье дрожит.

— Понятно, — вздыхает женщина. — Не спрашиваю, что случилось. Сама знаю, как мужики жён бросают. Меня тоже бросали. И не раз.

Она протягивает руку назад, шарит там и достаёт старый ватник, драный, засаленный, но чистый.

— Накинь, согрейся. Шуба твоя, конечно, красивая, но в ней сейчас не согреться — шок у тебя. Ватник лучше греет. Душой проверено.

Я накидываю ватник поверх шубы. Пахнет бензином и ещё чем-то родным, деревенским, забытым. Слёзы наворачиваются на глаза. Не от горя — от тепла. Оттого, что кто-то просто пожалел. Просто остановился. Просто не проехал мимо.

— Спасибо, — выдавливаю я.

— Не за что, — женщина трогается с места. — Жить-то тебе есть где?

— Квартира в городе, но там муж…

— Понятно. Поживёшь у меня сколько надо. Я Раиса Ивановна. Вдова я, муж помер пять лет назад. Живу одна в двушке, не богато, но не голодно. Работаю вахтершей в общежитии, так что днём меня нет, а ночью я дома. Не стесню?

Я смотрю на неё. Простые морщины, седые волосы из-под шапки, добрые глаза. И вдруг понимаю, что впервые за весь этот адский вечер чувствую — я не одна. Я держусь не за воздух. Я держусь за живого человека.

— Раиса Ивановна, — говорю я, и голос срывается. — Я... я не знаю, как вас благодарить. Я заплачу, я всё отдам, у меня только шуба эта и...

— Молчи, — перебивает она. — Никаких денег. Не за деньги люди людьми держатся. Ты отойди сначала. В себя приди. А там видно будет.

Машина едет по тёмной трассе. В салоне тепло, пахнет бензином и пирожками. Раиса Ивановна молчит, не лезет с расспросами, только иногда поглядывает на меня и качает головой.

— Ты это... — говорит она наконец. — Не убивайся. Переживёшь. Я знаю, сейчас кажется — конец света. А пройдёт время, оглянешься — и поймёшь: это не конец, это начало.

— Какое начало? — шепчу я. — Мне сорок пять. У меня ничего нет. Ни дома, ни денег, ни работы. Только шуба ворованная.

— Работа будет, — отрезает Раиса Ивановна. — Ты врач, я вижу. Руки у тебя умные. А руки прокормят. А мужик... — она машет рукой. — Мужик — это не счастье. Мужик — это испытание. Пройдёшь — молодец, не пройдёшь — сама виновата.

Я молчу. Смотрю в окно на пролетающие огни. И вдруг понимаю, что внутри, в самой глубине, там, где только что была чёрная пустота, начинает теплиться что-то маленькое, слабое, но живое.

Надежда.

Или злость.

Машина въезжает в спящий поселок, петляет по дворам, останавливается у старой пятиэтажки.

— Приехали, — говорит Раиса Ивановна. — Вылезай, доча. Пирожки будем есть и чай греть. А завтра — разберёмся.

Я вылезаю из машины. Стою во дворе, смотрю на обшарпанный дом, на редкие окна, в которых горит свет. Ветер стих. Снег падает крупными хлопьями, тихо, ласково, будто хочет укрыть меня, спрятать от всего мира.

— Ну что, Ирина? — спрашиваю я себя. — Дожила. От норковой шубы до ватника. От коттеджа до хрущёвки. От любви до... до чего?

Сама себе не отвечаю.

Просто захожу в подъезд.

Глава 4

Просыпаюсь от того, что где-то на кухне звенит посуда. Резко сажусь на кровати, сердце колотится где-то в горле.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.