Последний император. Книга 2 (СИ), стр. 11

Савва Морозов встретил императора на перроне, всё такой же сухощавый, всё с тем же лихорадочным блеском в глазах, но теперь уже не в простой тужурке, а в добротном сюртуке, с орденом на шее, пожалованным за успешное ведение дела. Он явно гордился и фабрикой, и собой, но, завидев выражение лица императора, сразу перестал улыбаться.

— Ваше Величество, я готов показать вам всё, что мы сделали. Вторая очередь запущена, третья строится. Но я вижу, что вы не с простым осмотром.

— Вы правы, Савва Тимофеевич, — ответил Кирилл, пожимая ему руку. — Я приехал ставить задачу. И задача эта такова: фабрика должна давать столько продукции, чтобы нам хватало и на Францию, и на прочих покупателей, и на собственные нужды. И не через пять лет, а через год. Покажете мне, как это можно сделать, — хорошо. Не покажете, то будем думать, как расширяться иначе.

Они поехали к фабрике. За год, прошедший с прошлого его визита, промышленный городок разросся почти вдвое. К уже знакомым корпусам добавились новые: цех фанерного производства, сушильные камеры второй очереди, склад готовой продукции размером с хороший вокзал. Трубы котельной дымили ровным, густым дымом, а от реки, где теперь стояли уже не два, а четыре причала, доносились гудки пароходов. На одном из причалов как раз шла погрузка: ящики с фанерой уходили на борт норвежского судна. На другом стоял пароход под французским флагом, тот самый, который должен был везти первую партию леса в Руан в счёт погашения кредита. Кирилл заметил его и, указав на него Морозову, спросил:

— Сколько они берут?

— Десять тысяч кубов фанеры и столько же доски, Ваше Величество. Это первая поставка. Но французы запросили ещё вдвое больше на будущий год. Говорят, готовы брать всё, что мы дадим, по нашей цене. Но мы пока физически не можем дать больше.

— Вот об этом я и хочу поговорить, Савва Тимофеевич.

Они прошли в административный корпус, где в том же самом скромном зале с картами и чертежами Морозов разложил перед императором производственные ведомости. Цифры, которые он приводил, были по-своему впечатляющими. За минувший год фабрика удвоила выпуск фанеры и доски, довела качество до европейского стандарта, завоевала рынки Скандинавии, Голландии и Англии. Но те же цифры неумолимо показывали, что при нынешних мощностях фабрика может дать не более шестидесяти процентов от того, что требовалось для покрытия французских обязательств, внутреннего спроса и экспорта в третьи страны. Оставшиеся сорок процентов всё ещё уходили за границу в виде кругляка, того самого, с которым Кирилл поклялся покончить.

— Мне нужна третья очередь, — сказал Кирилл, откладывая ведомость. — И четвёртая. Всё, что вы успеете построить за ближайшие два года. Я дам вам на это средства из французского кредита отдельной строкой. Но с условием: через год фабрика должна выдавать вдвое больше продукции. Через два ещё вдвое. Я хочу, чтобы слово «кругляк» исчезло из таможенных отчётов навсегда. Чтобы всё, что мы продаём за границу, было обработано здесь: в доски, в фанеру, в мебельный щит, в паркет, во что угодно, но только не в сыром виде. Государство поддержит вас пошлинами: те, кто гонит кругляк, будут платить повышенный тариф. Те, кто продаёт готовое, получит льготы. Но фабрика должна быть готова переварить весь этот лес.

Морозов слушал, записывал, но Кирилл заметил, что он несколько раз хмурился, и понял: есть ещё что-то, о чём промышленник не решается сказать прямо.

— Вы чем-то обеспокоены, Савва Тимофеевич? Говорите как есть.

— Ваше Величество, — Морозов помедлил, — я могу построить ещё два цеха. Я могу нанять ещё пятьсот рабочих. Но есть предел, который от меня не зависит. Лес. Сейчас мы берём его с делянок в радиусе ста вёрст. Строевой лес там есть, но его не бесконечно много. Если мы будем наращивать объёмы такими темпами, через десять лет вокруг Архангельска не останется ни одного спелого дерева. Мы вырубим всё. И тогда фабрика встанет, сколько цехов ни строй.

Кирилл выслушал это и вдруг почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он помнил фотографии из будущего, те, что видел ещё в прошлой жизни: вырубленные, обезображенные леса, пустоши на месте тайги, и это было не только в Сибири, но и на русском Севере. Тогда, глядя на эти фотографии, он думал: «Кто же это допустил?» Теперь он сам был тем, кто мог либо допустить, либо предотвратить. И ответ был очевиден.

— С этого дня, — сказал он, и его голос приобрёл ту самую твёрдость, которая не оставляла сомнений в том, что приказ будет исполнен, — мы вводим правило: сколько вырубил, столько посади. Я хочу, чтобы при фабрике был создан лесной питомник. Не маленький, не для галочки, а настоящий, на сотни десятин. Пусть выращивают саженцы: сосну, ель, лиственницу, дуб. Каждую весну новые деревья должны идти в землю на месте вырубок. Я поручу министерству земледелия разработать устав о лесовосстановлении для всех казённых и частных рубок. Но ваша фабрика, Савва Тимофеевич, станет образцом. Вы сделаете это первым, и другие последуют за вами.

Морозов записал это в свой блокнот и, Кирилл заметил, напротив слов «питомник» поставил несколько вопросительных знаков. Видимо, он никогда прежде не занимался лесовосстановлением и теперь прикидывал, во сколько это обойдётся. Но спорить не стал. Он уже знал, что если император сказал «хочу», то это не пожелание, а директива, и спорить с ней это только терять время.

Они вышли из административного корпуса и направились к реке, туда, где заканчивалась узкоколейка и начинались причалы. У причалов жизнь кипела: краны поднимали тюки с фанерой, рабочие ворочали доски, пароходы дымили. Кирилл остановился и долго смотрел на эту картину. Потом, не оборачиваясь к Морозову, сказал:

— Я хочу, чтобы через десять лет, когда кто-нибудь спросит, где берут лучший лес в Европе, ему отвечали: в России. И чтобы тот, кто это спросит, приехал сюда и увидел не пустошь, а лес. Густой, здоровый, молодой. И завод, который работает. И людей, которые при деле. Вот тогда я скажу, что мы сделали то, что должны были сделать.

Морозов стоял рядом, молчал и смотрел туда же, куда и император, а именно: на реку, на корабли, на бесконечные штабеля леса, который уходил в мир и платил по счетам империи. Он, кажется, впервые за долгое время задумался не о прибыли, а о том, что останется после него. Останется ли лес? Или только цифры в бухгалтерских книгах?

— Ваше Величество, — произнёс он наконец, — питомник будет. Лес будет. Фабрика будет. Я вам это обещаю.

Кирилл обернулся и посмотрел ему в глаза. Он увидел там не только купеческий расчёт, но и что-то ещё, что-то похожее на ту самую искру, которая загорается в людях, когда они перестают работать только ради денег и начинают работать ради дела.

— Тогда я спокоен, — сказал он. — А теперь покажите мне, что у вас с новой сушильной камерой. Мне говорили, там пар подаётся под высоким давлением. Это правда?

И они пошли обратно, в цеха, в жар и грохот, обсуждая уже не стратегию, а детали: температуру сушки, влажность сырья, скорость подачи пил. Потому что именно из таких деталей, а не только из великих планов, и вырастала та самая Россия, которую он строил.

Поезд императора уже стоял под парами на архангельской станции, готовый тронуться в долгий обратный путь, когда Кирилл, уже поднявшийся было в вагон, вдруг остановился на подножке и повернулся к провожавшему его Морозову. Что-то не давало ему покоя: какая-то мысль, которая бродила в голове весь последний час, пока они осматривали сушильные камеры и говорили о питомнике. Мысль эта была не о лесе, не о станках, не о пиломатериалах. Она была о деньгах, о тех самых деньгах, которые Франция согласилась принимать товаром вместо звонкой монеты.

— Савва Тимофеевич, — сказал он, спускаясь обратно на перрон, — задержите отправление на четверть часа. Я хочу ещё раз пройти с вами в административный корпус. Есть разговор.

Морозов, уже мысленно распрощавшийся с императором и начавший прикидывать, как организовывать питомник, удивлённо поднял бровь, но спорить не стал. Они вернулись в тот самый зал, где ещё полчаса назад обсуждали графики поставок, и Кирилл, не садясь, подошёл к карте, висевшей на стене. Карта изображала не Россию, а Европу: линии торговых путей, порты, рынки сбыта. Некоторое время он молча смотрел на неё, потом обернулся.