Морозова. Дар хищника (СИ), стр. 20
Я медленно перечитала статью. И еще раз.
– Слушай, если я могу хоть как-то помочь…
Я покачала головой. Чем тут поможешь? Как это вообще случилось? Отец, наверное, забрал Марину из университета на выходные, он сам за ней любил ездить, и…
И все. Мы не виделись последние три года, и, выходит, теперь никогда не увидимся. Никогда. И никто даже не позвонил.
– Почему… почему мне никто не сказал? – собственный голос казался чужим.
– Не знаю, Саш. Газета вчерашняя. Не хотели отвлекать перед экспедицией?
– И сегодня тоже? – я поднялась на ноги. Мысли метались в голове, и среди них была одна, заслонившая врезавшееся в разум «никогда». – Эля, моя мать – не маг, а родители отца уже мертвы.
Подруга сглотнула.
– То есть…
– Да. Если это… Если это все – правда, то, выходит, я – старшая из ныне живущих магов Морозовых.
Глава рода. Но я не могу быть ей! Это какая-то ужасная, безумная ошибка...
Глава 10. Непонимание
– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Ильич.
Я покосилась на проекцию. Да, пока в кабинете директора никого, но мало ли…
– Мы можем говорить свободно, – ответил на мой взгляд старший воспитатель.
Его ментальное, иллюзорное присутствие рождало странную и немного чужеродную растерянность. Словно то, что жило в шрамах, не понимало, где враг.
– Я слишком мало их знала. Грустно конечно, но я и так их почти не видела. И, кажется, кто-то держит меня за дуру, – мрачно проговорила я, найдя, наконец, приличный ответ.
– Поясни.
– Я не понимаю: статья вышла вчера, в ней говорится о прошлом дне, то есть случилось все позавчера. Да, дома мне не особо рады, но телефоны изобрели четверть с лишним века назад. Неужели я настолько… – я тряхнула головой, – никто? Не позвонили даже. Я не ною, ничего такого, у всех свои дела, но я – старший маг в семье. И, кстати, я верну вам ключ…
– Исключено, – резко перебил Ильич. – Молчи о нем.
– Я – глава рода. Теперь.
Черт, даже произносить это было странно. Странно понимать, что все… Вот так. Но телефонистка при мне звонила в особняк, и взявший трубку дворецкий все подтвердил.
– Нет. Потому и молчи.
– Нет?
– Саша, ты читала устав интерната?
– Э…
– Вот тебе и «э». Прочти на досуге. Знаешь, почему к нам отправляют тех, кого не очень ценят в семьях? Потому что интернат, формально, часть Экспедиционного Корпуса. А он, по старым соглашениям из времен, когда в экспедициях погибал каждый четвертый, абсолютно независим, и каждый маг, вступающий в него, отказывается от права наследовать родовой перстень. А ты вступила, когда попала сюда. То, что ты пока не подписала контракт и остаешься курсанткой-воспитанницей интерната, ничего не меняет.
Я медленно повернула голову. Проекция передавала эмоции, и смотрел на меня Ильич с очевидным сочувствием. Может, и притворным, реального лица-то я не видела, но все же.
– Если не я, то… Лу? Но она ведь совсем ребенок...
Я не особо гожусь управлять чем-либо, да и давно смирилась с тем, что наследовать будет Марина, а потом все отойдет ее детям. Может, Лу что-то получит, но не я, отец не собирался оставлять хоть что-то бездарности. Его право, толку сокрушаться? Плевать, сама что-то придумаю. А теперь выходит, что отца и Марины нет и больше не будет, наследует Лу… Да она даже в Путешествие еще не отправлялась, слишком мала. И кто ее проведет? У матери нет магии!
Шрамы вновь зачесались. Похоже, Ильич опять применил свой дар.
– Мне тоже все это не нравится. Если бы не любовь Насти к газетам, то ты бы ни о чем не узнала. Воспитатели «Вестник» не выписывают, он не особо популярен. И без нашего с тобой секрета ты подписала бы контракт, привязывая себя минимум на год, а то и больше, к Корпусу. Пока в роду нет совершеннолетних магов, способных получить перстень, назначается регент, и он, банально, может не дать денег на выкуп. Смерть твоего отца и сестры выглядит как нелепая случайность, но в дворянском мире все сложно, Саш, и кто-то может попытаться ей воспользоваться. Молчи о ключе, о сейфе, обо всем. Суммы там хватит на выкуп, поверь. Забери все, разорви контракт как можно скорее и прими перстень до того, как назначат регента, иначе придется сталкиваться с ним лбами. Попробуй понять, что тут это игра.
– Игра? Но…
Договорить я не успела – Ильич исчез. Тут же перестали напоминать о себе и шрамы.
И не просто так исчез – в коридоре послышались шаги. Одни знакомые, размеренные и тяжелые, директорские. А вот шедший с ним был… На каблуках?
Дверь открылась, и в кабинет вошел сам Виноградов, и…
И мать. В безукоризненном черном платье, черной же шляпке и с черной сумочкой. Я в последний раз видела Наталью Николаевну летом в особняке – столкнулись в коридоре, когда она уезжала с приболевшей Лу в Минеральные Воды, «освобождая поместье для комфортного летнего отдыха». А теперь вот… такой вот повод.
Мать, на вид, постарела лет на много. Кажется – я давно не видела близко ее лицо. Стул для посетителей вдруг стал неудобным, еще более неудобным, чем обычно. И кабинет такой массивный, давящий…
Я, как положено, поднялась на ноги и поклонилась.
– Александра, мне безумно жаль, что ты узнала об этом вот так, – мать промокнула глаза платком. – Господин Виноградов говорил, что у тебя вчера был нелегкий день, а теперь это кошмарное известие.
Я разогнулась и неопределенно кивнула. Что сказать? Слов-то и не было.
Директор негромко заметил:
– Интернат готов предоставить увольнение и оплатить дорогу до дома. И, разумеется, будет материальная поддержка. Еще раз приношу свои искренние соболезнования.
Мать вновь промокнула глаза платком.
– Вы очень добры, господин Виноградов. Очень. Но я понимаю, насколько важны все ваши предметы, все тренировки. Я хотела сообщить все Александре лично, но ни в коем случае не хочу отрывать ее от вашего распорядка. Я сразу уеду, мобиль ждет.
Я скосила глаза на мать. Она серьезно сейчас? Или меня, для всех безродную, на похоронах просто не хотят видеть? Боится, что Лу съем? Мать-то ведь знает правду насчет моего дара, я слышала ее голос в том воспоминании.
– Можете занимать серебряный зал, – заверил подполковник. – Вас не потревожат. Я распоряжусь насчет чая. И, госпожа Морозова, подумайте о том, чтобы остаться на ночь, время-то позднее.
Почти полночь. Нанятому водителю плевать, конечно, но все-таки.
– Я проведу? – предложила я, пытаясь как-то сгладить взаимную неловкость.
– Будь так добра, – слабо улыбнулась мать.
– Идите, курсантка, – разрешил Виноградов, – еще раз примите мои искренние соболезнования.
Говорит потому что так надо. Но хоть без презрения, не как некоторые. Настя-то свою газету не только мне показала, да и разговор с телефонисткой кто-то из седьмого класса слышал, Рожкова вроде, она за мной в очереди была. А тайны у нас хранить не умеют.
Но хоть не пристал никто с глупыми вопросами.
Серебряный зал был одним из мест для встреч. В дни открытых дверей сюда очереди стояли: два камина, большие диваны, по стенам – грамоты, картины, несколько скульптур Измененных, даже доспехи кирасирские времен Отечественной Войны имелись… Красивое, в общем, место. Самое то, чтобы похвастаться своими достижениями. Конечно, были и другие залы, поменьше и попроще, но только в серебряный приходилось записываться заранее. У Ильича, кстати, и первыми право выбрать время получали те, у кого была самая лучшая успеваемость.
Я тут была всего раз, год назад. Родители заезжали по дороге с Урала. Лу захотелось повидаться, так что заглянули на пару часов. Симпатичное место. Чай уже на столике, и даже камин разожгли… Ходили слухи, что Виноградов мог командовать всеми не выходя из кабинета. Артефакты, думаю, дар-то у него боевой, Макс как-то выяснил.
Теперь я тут во второй раз. И повод поганый.
Мать первой села на диван. Я, стараясь держать спину ровно, заняла соседний. И что сказать? Мать с отцом много лет жила, Марину вырастила, ей точно паршиво. Ильич, когда обсуждал с классом смерть Артема, говорил, что «нет правильных слов, есть искренние, но не стоит их навязывать. Каждый горюет по-своему, просто помните, что вы не одиноки, и слушайте сердце». А мне что слушать? Я девять лет их почти не видела... Но не говорить же об этом.