Ну какой же ты мерзавец! (СИ), стр. 47

И я бы был совсем непротив, если бы она не вернулась из Питера, но она вернётся. Проклятье! Не хочу о ней думать!

— А я твою маму не знаю! — Горошкина вскидывает подбородок

— Вот и узнаешь

— Но…

— Слушай, — я постукиваю пальцами по подлокотникам и честно говорю то, что думаю, — если я один поеду, то… ничего хорошего не выйдет. Понимаешь? Я разнесу весь монастырь, распугаю монашек и послушниц. И…

— Понимаю, — резко и торопливо перебивает она. — Я тебя поняла

Я замолкаю

Она смотрит на меня долго и пристально. Хмурится, взгляд темнеет. Затем резко отворачивается к окну. Тишина затягивается на несколько секунд

— Хорошо, поеду, — отвечает она

Я удивляюсь. Голос слишком тихий. Слишком тёплый. Я ждал, что она будет сопротивляться до конца. Что мне придётся опять прибегать к шантажу и угрозам. А она взяла и согласилась

— А что взамен попросишь? — осторожно спрашиваю я

— Ничего! — она охает и сердито смотрит на меня. — Поеду просто так! — повышает голос. — Потому что тебе надо поговорить с матерью! А ты же не сможешь!

— Поэтому ты мне нужна

Она поджимает губы. Раздувает ноздри. Пудра не справляется с ярким румянцем, который заливает щёки, шею, даже ключицы

— Хватит, Демьян, — выдыхает она

— Что хватит?

— Хватит говорить такие слова! — она делает несколько шагов к столу

Она упирается руками о край стола, нависает надо мной

— Давай обратно обзывайся, насмехайся и угрожай! — требует она

Я смотрю на неё снизу вверх на её лицо, раскрасневшееся, злое, красивое

Какая воинствующая. Не зря назвали Викторией. Она… побеждает меня, а я и не против

— Я же это не контролирую, — говорю я и встаю

Подаюсь в её сторону. Тоже упираюсь ладонями в стол. Теперь мы стоим друг напротив друга, разделённые только полированной поверхностью

— Ни сейчас, ни в школе, — добавляю тихо

Затем я делаю то, что тоже не могу проконтролировать

Поднимаю руку. Ловко, одним движением снимаю с её лица очки

Она теряется от такой наглости. Зрачки расширяются, рот приоткрывается, и она выдыхает громко, прерывисто

А у меня самого по всему телу пробегает мощная дрожь возбуждения. Будто я не очки снял, а трусики. Ошарашенно моргаю. Слишком уж ситуация вышла интимной и провокационной

Её лицо без очков… Боже. Большие глаза, растерянные, без защиты. Она щурится, пытаясь сфокусировать взгляд, и это делает её такой беззащитной. Такой неловкой. Такой открытой.

Пока я стою, ошарашенный собственной дерзостью, Горошкина приходит в себя. Быстро выхватывает очки из моих пальцев. Напяливает их обратно на нос движением резким и агрессивным

— Не смей так больше делать! — шипит, а после отворачивается

Но я успеваю уловить её прерывистое, частое дыхание. Как дрожат пальцы, поправляя дужки

— Но… — она распрямляет плечи, говорит нарочито спокойным голосом, — я тоже виновата. Я тебя провоцирую

Оглядывается через плечо

— Постараюсь успокоиться, — пауза, — и ты тоже успокойся. Мы взрослые люди, не школьники

— Кто бы мог подумать, — я одёргиваю лацканы пиджака и усмехаюсь, — что Горошкина будет мне приказывать

Она замирает. Ждёт

— Но ладно… — я медленно выдыхаю, пытаясь унять дрожь в руках, тяжесть в штанах, бешеное сердцебиение, — давай попробуем

— Обещаешь, Соколов? — Горшкина Щурится

— Если ты будешь меня называть Соколовым, то точно ничего не получится, — я не могу сдержать улыбку

И я вдруг осознаю, что я сейчас флиртую

Я, чёрт возьми, флиртую! В моём-то возрасте и с моим скверным характером

— Вы правы, — Горошкина сглатывает. — Демьян Аркадьевич

— Так ещё хуже, — хмыкаю я. —

Горошкина возмущенно распахивает глаза за очками, и заявляет:

— Тогда буду молчать

— Попробуй.

Глава 59. Ненавижу!

* Даша *

— Опять ты, — Максим оглядывается. — Какая ты настырная баба

К нему через площадку, заросшую травой, бежит жуткая лохматая собака. Большая и чёрная

Не люблю собак

Не люблю животных

Они вонючие, от них много шерсти, слюней, проблем…

Я вскрикиваю, потому что псина резко меняет траекторию, будто слышит мои мысли, и бежит в мою сторону. Пасть раскрыта, язык болтается

Я, не осознавая и не контролируя движений, прячусь за Максимом и цепляюсь за его куртку из плотной потертой кожи

— Баря, нельзя пугать девочек! Фу!

Баря тормозит, громко и один раз гавкает и радостно убегает, а я так и стою, стискивая кожаную куртку и уткнувшись лицом в спину Максима

Не понимаю, что происходит

— Баря не кусается, — говорит Максим, — обслюнявила бы только…

— Это ещё хуже, — я наконец отпускаю куртку Максима и зло встаю рядом. — Какие же они мерзкие…

Раздуваю ноздри, сжимаю кулаки и чувствую себя дурой

— Я бы их отстреливалась… — заявляю я мрачно. — И на помойку…

— Ты совсем, что ли, дура? — Максим поворачивает ко мне лицо. В его добрых глазах и флегматичных глазах впервые проскальзывает отвращение и угрюмая злость. — Ты думай, что говоришь

Я теряюсь от тихого и мрачного голоса Максима, который, оказывается, умеет не только смеяться и играть на гитаре

— А какой от них толк? — с вызовом спрашиваю я

Я не намерена отступать от своих слов. Да, я считаю, что собак быть в городе не должно. Ни бездомных, ни домашних, и не вижу проблемы в том, чтобы очистить улицы от мохнатых и зубастых тварей

— А от тебя какой толк, — глухо и холодно спрашивает Максим, наклонившись ко мне. — Может, тебя тоже пристрелить и на помойку, а?

Я растерянно моргаю, а Максим распрямляется, разворачивается и шагает прочь. Щелкает пальцами, подзывая Барю, и та восторженно бежит за ним с огромной веткой в зубах

— Да как ты смеешь… — говорю я и в ярости следую за Максимом. — Сравнил меня с какой-то шавкой…

Он останавливается и вновь разворачивается ко мне

— От любой шавки толка больше, чем от тебя, — говорит он. — У тебя всё крутится вокруг денег. Ты шляешься ко мне с возмутительными предложениями, поднимаешь каждый раз ставки, и никак не можешь взять в толк, что в этом мире есть люди отличные от тебя. Они не пойдут ради денег на подлости

— Вопрос лишь в цене! — повышаю я голос. — Назови свою!

— Да пошла ты, — Максим приближает ко мне свое лицо. — Живу честно, спокойно… и мне хорошо! Я учу детей музыке, люблю и спасаю животных вместе с моей взрослой дочерью. Скоро родится внук. У меня всё хорошо, и соблазнять ради денег незнакомую женщину… Это идиотизм, Даша

Он вздыхает, проводит ладонью по лицу и опять смотрит на меня:

— А ты злая, несчастная баба. Ты не любишь мужа, муж не любит тебя

— Мне и не нужна любовь…

— Столько лет прожить ради денег, — продолжает Максим. — И что-то счастьем не пахнет, да? Что-то радостью не пахнет? — он говорит на тон громче. — Бесконечная гонка, а ради чего?! Чтобы потом захотелось больше денег? По молодости можно обмануться, я согласен, но… мы все, Даша, так или иначе идём всегда к покою, понимаешь?

Не понимаю

Какой, к чёрту, покой?!

— Однажды наступит день, когда ты не сможешь бежать, — говорит Максим. — Ты станешь старой и больной бабкой. Просто физически уже не сможешь участвовать в этой гонке и тогда… Что тогда, Даша? Тогда должен быть покой, любовь, забота близких…

— Можешь не беспокоиться, я до всего этого успею помереть, — с вызовом скрещиваю руки

— То есть… Ты сейчас бежишь ради того, чтобы умереть?

Максим вскидывает бровь, а я… молчу. Он переиграл меня. Он… Что? Я моргаю несколько раз и замираю

Вся эта моя суета, все мои достижения, все мои деньги, все мои интриги… ради того, чтобы потом я умерла и не оказалась лицом к лицу с нелюбовью, одиночеством в большой безумной семье и рядом жестоким мужем?

Я пугаюсь

А на страх я всегда отвечаю агрессией, ведь я так редко кого-то или чего-то боюсь. Я даже Демьяна никогда не боялась, а Максим… Максим заставил меня по-настоящему испугаться до холодных мурашек и дрожи в пальцах