По прозвищу Святой. Книга пятая (СИ), стр. 19

— Осуществим, господин президент, можете не сомневаться, — сказал Максим. — И тогда мы позволим себе напомнить об этом разговоре.

— Буду ждать с нетерпением, — ответил Рузвельт поднимая бокал с шампанским.

Они покинули Белый дом через десять минут, сели в машину и поехали в посольство.

— Что это было? — спросил Литвинов. — Зачем вы затеяли этот разговор о вере и религии?

— Затем, что американский народ и президент Рузвельт верят в Бога, — ответил Максим. — In God wetrust [1], как написано у них на долларовой купюре.

— То есть, это был дипломатический ход? Что ж, признаюсь, он удался. Но должен заметить, что это было весьма рискованно. Вам, как кандидату в члены партии, особенно.

Максим не стал разубеждать Литвинова. Дипломатический ход, значит, дипломатический ход. Пусть старик думает, как ему удобно. Кто он такой, чтобы его разубеждать?

— Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, — заметил он. — Вот мы и выпили. Да не где-нибудь, а в Белом доме. Ещё и обещание взяли с Рузвельта. Надеюсь, он человек слова?

— Да, когда ему и его стране это выгодно, — сказал Литвинов. — Кстати, когда вернёмся, должны позвонить из Москвы. По радиотелефону. Дело пока новое, всё только налаживается, но весьма и весьма перспективное. Так что, прошу, никуда не уезжайте.

Звонок из Москвы раздался ровно в двенадцать часов по местному времени, и Максима позвали к аппарату практически сразу. Связь была совсем не идеальной и даже, пожалуй, хреновой, но сквозь треск и шорох помех Максим разобрал знакомый голос Михеева:

— Алло, Коля, это ты?

— Я, Анатолий Николаевич! Страшно рад вас слышать! — Максим вдруг понял, что улыбается. Он действительно обрадовался.

— Да брось ты выкать, как не родной. Коротко расскажи, что у тебя. Как Людмила, самоеглавное. Родила?

Максим, не вдаваясь в подробности, рассказал, что Людмила родила двойню на борту «Морской звезды» прямо во время боя с немецкой подлодкой. Дети, мальчик и девочка, здоровы. А меньше часа назад они встречались в Белом доме с Рузвельтом, который обещал открыть второй фронт, как только успехи Красной Армии станут несомненны и необратимы.

— Это очень интересно, — расслышал он ответ Михеева. — Но подробно рассказывать будешь уже не мне. Точнее, не только мне. Сообщаю, что сведения и предмет, о котором ты говорил, доставлены по назначению. Первая реакция — положительная. Ты меня слышишь?

— Так точно, слышу. Первая реакция — положительная. Это хорошая новость. Надеюсь.

— Мы все надеемся. И ждём тебя в Москве, как можно скорее. Вместе с женой и детьми, разумеется.

Ваш перелёт согласован. Завтра вылетаете в Анкоридж, затем по утверждённому маршруту, о котором тебе сообщат. Готовы?

— Хоть сегодня, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга! — отчеканил Максим.

— Опять ты… Там Литвинов рядом с тобой, что ли?

— Так точно!

— Старый лис. Ладно, до встречи и передай ему трубку.

— Подожди, Толя. Это очень важно. Очень. Сегодня же у нас восемнадцатое мая?

— Восемнадцатое, — подтвердил Михеев.

— Передай, куда следует. Запиши ли запомни слово в слово. Сегодня заместитель наркома обороны генерал-полковник Александр Михайлович Василевский ещё раз предложит товарищу Сталину прекратить наступление под Харьковом и вывести 6-ю, 9-ю, 57-ю армии, а так же армейскую группу генерала Бобкина с барвенковского выступа. Возможно, уже предложил. Однако Тимошенко доложит, что угроза со стороны южной группировки вермахта преувеличена, и Сталин не примет предложения Василевского. Это станет катастрофической ошибкой. Мы потеряем в окружении двести семьдесят тысяч человек. Из них убитыми и пропавшими без вести — более ста семидесяти тысяч. Повтори.

— Не нужно, — сказал Михеев. — Разговор записывается.

— Очень хорошо. Но всё равно запомни — Василевский прав. Войска нужно отводить немедленно.

— Я понял. Всё будет передано немедленно после нашего разговора.

— Спасибо, Анатолий Николаевич, и до встречи, — сказал Максим и протянул трубку Литвинову, который слушал их разговор с нарастающим изумлением, хотя внешне оставался абсолютно бесстрастным. — Вас.

До Анкориджа добирались двое суток. Расстояние в пять с половиной тысяч километров легко и непринуждённо нельзя было преодолеть даже в конце двадцать первого века, а в тысяча девятьсот сорок втором году и подавно.

Однако долетели.

Дальнейший маршрут намечался такой: Фэрбанкс (Аляска) — Уэлькаль (Чукотка) — Сеймчан — Якутск — Киренск — Красноярск.

В Красноярске планировался отдых и затем уже перелёт до Москвы через Новосибирск, Омск, Свердловск и Казань. С промежуточными посадками, разумеется, в случае нужды.

Всего около одиннадцати тысяч километров, если считать от Фэрбанкса.

До которого ещё нужно было добраться.

Каких-то четыреста с небольшим километров по прямой, но они уже находились на Аляске.

— Да, — заметил Максим, глядя из окна гостиницы на мокрый снег за окном, сыплющий с низкого тёмно-серого неба. — Это тебе не Вашингтон и, тем более, не Куба.

— Почти как дома, — сказала Людмила. — Хотя снег в мае у нас редкость. Разве что в Сибири, но я не была.

— В Сибири — запросто, — подтвердил Максим. — Да и в Москве бывает… Что ж, пока синоптики обещают нам нелётную погоду ещё два дня, предлагаю сделать хорошее нужное дело.

— Какое, любимый?

— Обвенчаться в церкви и покрестить детей. Кстати, я так и не знаю, ты сама крещёная?

— Крещёная, — ответила Людмила. — Бабушка с дедушкой крестили… Подожди, ты это серьёзно, насчёт венчания?

— Абсолютно. Если ты не против, конечно. В Москве распишемся официально, а здесь повенчаемся. И детей покрестим. Здесь, на Аляске, тоже православная церковь, а в Москве, боюсь, сделать всё это будет не очень удобно.

— Не хочешь дразнить гусей? — спросила Людмила.

— Вот за что я тебя люблю, так это за мудрость и догадливость, — он обнял жену.

— Только за это? — лукаво улыбнулась она.

— Не только, — ответил он, целуя её в губы. — Но дождёмся, пока дети уснут.

— Да ну тебя, — она шутливо хлопнула его по груди. — Одно на уме.

— Не одно, — сказал он. — Но что я могу сделать, если ты у меня такая красивая и сексуальная?

— Вгоняешь в краску. Никак не могу привыкнуть, что ты из будущего, если честно. Здесь у нас и слов-то таких не знают. Сексуальная! — она фыркнула. — А если знают, то стесняются их произносить.

— Привыкай, — сказал Максим. — Будем бороться с комханжеством всеми доступными методами.

— Что за новое слово? — засмеялась Людмила. — Впервые слышу.

— Комчванство слышала?

— Это — да. Ленин придумал, кажется.

— Вот. А это придумал я. То же самое, что обычное ханжество, только в исполнении обличённого властью члена партии.

— Кошмар, — сказала Людмила и поёжилась. — Уже страшно.

Единственный действующий православный храм в округе, церковь Святого Николая, находился в деревне Эклутна, километрах в пятидесяти от Анкориджа.

Субботним утром двадцать второго мая Максим усадил Людмилу с детьми в арендованный Ford Standard сорокового года выпуска, и они поехали в Эклтуну.

Погода чуть наладилась, хотя и продолжала оставаться нелётной. Снег уже перестал, однако серое небо по-прежнему низко нависало над городом, и вершины окрестных гор тонули в нём, казалось, без всякой надежды на возвращение к свету.

Дорога, однако, оказалась довольно приличной, и они доехали до Эклтуны меньше чем за час.

Храм Святого Николая, похожий на большой, сложенный из брёвен сарай, с какой-то деревянной вышкой вместо колокольни (без колокола, но с венчающим её деревянным православным крестом), был открыт. Утренняя служба уже закончилась, последние прихожане выходили из церкви, оборачивались, крестились, кланялись.

— Здравствуйте, — поздоровался по-русски Максим с одной из прихожанок — пожилой женщиной лет шестидесяти с лишним на вид.