"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 779

Я обошёл школу вместе с Василием, заглянул в несколько классов. Дети сидели за партами, внимательно слушали учителей. В одном классе шла математика, в другом чтение. Учительницы говорили спокойно, негромко, и дети слушали, затаив дыхание.

— Василий, — сказал я, когда мы вышли на крыльцо, — ты большое дело сделал. Спасибо тебе.

Он кивнул, не говоря ни слова. Но я видел, как блеснули у него на глазах слёзы.

Вечером того же дня я сидел в своём кабинете в горкоме и просматривал сводки по институтам. Картина вырисовывалась пёстрая, но в целом обнадёживающая.

Если бы в политехе были старшие курсы, можно было бы говорить о полноценном восстановлении высшего технического образования в нашем городе. Но пока у нас был полноценным только первый курс: пятьдесят очников и семьдесят пять вечерников. По факультетам их ещё не распределили, это предстояло сделать позже. Второй курс ровно пятьдесят студентов, здесь пополам очники и вечерники. Третий курс тоже уже существовал, двенадцать человек с какой-то совершенно непонятной формой обучения: очно-вечерне-заочной. Я сам входил в их число.

В мединституте занятия студентов первого курса начались в каких-то неимоверных условиях. У них не было практически ничего, ни лекционных аудиторий, ни лабораторных классов. Практические занятия по анатомии проходили в сталинградских моргах, необходимый минимум лекций читался поздно вечером в лекционной аудитории политеха и в актовых залах двух школ: блиндажной и одной из кировских. Студенты мотались по всему городу, таскали с собой конспекты и учебники. Преподаватели тоже разрывались на части. Но учеба началась. И это было главное.

Немного проще обстояло дело в пединституте. Там не гнались за показателями и решили двигаться вперёд маленькими шагами. В этом году набрали только сорок человек первого курса, зато обеспечили их всем необходимым, создали более-менее нормальные условия для занятий.

А вот в сельхозинституте всё было просто шикарно. Там вообще начали с малого: десять человек полеводов и десять животноводов. Мечта открыть в этом году факультеты общей биологии и ветеринарии так и осталась мечтой, но то, что было сделано, уже радовало. Двадцать студентов — это немного, но это начало. Прочное, основательное начало.

Я откинулся на спинку стула, потёр уставшие глаза. За окном темнело, фонари ещё не зажгли — электричество в городе еще подавалось с перебоями. Но сквозь окно доносились голоса, смех, чьи-то шаги под окнами. Город жил. Город восстанавливался. И дети наши учились.

Я подумал о Маше, о Вере Александровне, лежащей с забинтованной ногой и больной головой. Подумал о том, что через две-три недели мы наконец поженимся, и у нас будет своя отдельная комната в Машином доме в Бекетовке. Подумал об Андрее, который должен был вот-вот вернуться с дипломом и партбилетом. Подумал о Василии, который сиял, как начищенный самовар, стоя у порога своей новенькой школы.

И подумал о том, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. И это — главное.

Из Москвы позвонили, чтобы мы были готовы встретить первую партию американцев, инженеров и рабочих, которых для нашего строительства нанял Генри Эванс. И из Баку уже позвонили, предупредили, что они выехали к нам.

Поэтому я следующим же утром поехал на опытную станцию. Дела там шли неплохо, но предстояло принять несколько важных перспективных решений.

Антонов закончил докладывать и замолчал, глядя на меня с той особенной смесью надежды и осторожности, какую я уже хорошо умел распознавать в своих подчиненных, когда человек хочет переложить на тебя ответственность, но при этом достаточно честен, чтобы не прятаться за обтекаемыми формулировками.

— Георгий Васильевич, — сказал он наконец, — я понимаю, что ситуация сложная. Но решать всё равно вам. У меня просто не хватает… ну, понимаете.

Я понимал. Агроному со стажем не хватало не знаний, их у него было в избытке, а той особой административной смелости, которая в нашей системе иногда важнее любой компетентности. Антонов мог рассчитать севооборот на десять лет вперёд, но подписать бумагу, которая оставит половину опытной станции под паром, означало подставить голову под очередной удар. А удар, я знал, последует обязательно.

— Значит так, — я прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Мощности станции хватит только на половину площадей. Правильно я понял?

— Да. Если обрабатывать землю так, как положено по технологии, а не абы как. — Антонов говорил твёрдо, и я отметил про себя: молодец, не лукавит.

Из коридора донеслись голоса, кто-то из сотрудников станции торопливо прошёл мимо двери. За окном виднелись бескрайние поля, по которым гулял ветер. И мне надо принять решение, которое могло стоить карьеры и Антонову, и мне самому. А при определенном раскладе и свободы, по крайней мере Антонову.

Решение, если честно, я принял почти сразу. Элементарных знаний и чисто житейского опыта хватало, чтобы понимать: отдохнувшая земля на следующий год даст хорошую отдачу. Ничего криминального в этом не было, агрономическая наука знала о чистых парах с незапамятных времён. Но вот как это переживёт административная машина, которая сейчас правит бал в стране?

Наша автономия, вся эта свобода от контроля райкомов и обкомов, существовала пока только на бумаге. Стоило мне подписать такой документ, и «сигналы с мест» тут же полетят в нужные инстанции. Найдутся бдительные товарищи, которые увидят в оставленной под паром земле вредительство, разбазаривание социалистической собственности, недовыполнение плана. Знакомая песня.

— А что если часть земли, — сказал я, останавливаясь у окна, — пустить под чистые пары, а часть засеять зернобобовыми травосмесями? На корма. Следующим летом пойдёт в дело.

Антонов кивнул, и я заметил, как что-то промелькнуло в его глазах, словно он ждал именно этого предложения.

— Разумно, — сказал он осторожно. — Только вот техники соответствующей у нас нет. И вряд ли появится к лету.

— За полгода многое может измениться, — я повернулся к нему. — Техника, может, и появится какая-нибудь. Что-то уберём вручную, если понадобится. Что-то просто под выпас пустим.

Антонов молчал, и в этом молчании я почувствовал подвох. Не просто так он решил поднять эту эту проблему. Не для того, чтобы услышать очевидное решение про пары и травосмеси. У него была своя идея, и именно для её осуществления ему требовался мой авторитет, подпись партийного функционера, которая прикроет его в случае чего.

— Товарищ Антонов, — я сел за стол и посмотрел ему прямо в глаза, — хватит политесничать. Выкладывай, что у тебя на уме. Какая идея?

Он вздохнул, словно сбросив с плеч груз, и вдруг улыбнулся, впервые за весь наш разговор.

— Топинамбур, Георгий Васильевич.

— Что? — я не понял.

— Топинамбур, — повторил он тверже. — Земляная груша. Засеем свободные площади топинамбуром.

Я откинулся на спинку стула, переваривая услышанное. Топинамбур. Простая идея, как всё гениальное. И одновременно идея, которая может обернуться крупными неприятностями, если что-то пойдёт не так.

— Объясняй подробнее, — сказал я. — И быстро. Американцы скоро приедут.

Глава 17

Что такое топинамбур, я знал очень хорошо. Знал не понаслышке и не по книгам. Сергей Михайлович когда-то, серьезно интересовался этим вопросом. Несколько послевоенных кампаний по выращиванию этой культуры тоже не прошли мимо моего, то есть его, внимания. Но я знал и о трагическом «вкладе» этого поистине удивительного растения в несчастную судьбу академика Вавилова.

Сколько же имен дали этому необычному творению природы! Топинамбур, иерусалимский артишок, подсолнечник клубненосный, земляная груша, польская репа, канадский картофель, перуанская астра — все это названия одного и того же удивительного растения, пришедшего к нам из Северной Америки. Его верхушка, высокая и раскидистая, напоминает подсолнечник, те же желтые цветы, похожие на маленькие солнышки. А вот клубни, прячущиеся в земле, внешне похожи на картофельные, только мельче и по форме скорее напоминают грушу, отсюда и одно из народных названий. Природа словно соединила в этом растении лучшие качества разных культур, создав нечто уникальное.