"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 548

У меня реально заболело сердце и заплакала душа, когда я понял, что меня так поразило в увиденном.

Почти полное отсутствие взрослых мужчин! Это было страшное, жуткое зрелище. Практически одни женщины, женщины, женщины и ещё дети.

Женщины в кузовах машин, перевозящих людей на полевые работы. Женщины за рулём грузовиков и легковушек. Женщины за рычагами редких, драгоценных тракторов на полях, сутулые фигуры в ватниках и платках. Женщины и подростки там, где пашут на лошадях: худых, заморенных, еле переставляющих ноги лошадях.

На одной из обочин, километрах в пятидесяти от Горького, шла разгрузка лесовоза, тяжёлого грузовика, гружённого брёвнами. Толстые, метров по шесть длиной хлысты разгружали одни женщины, в замызганных ватниках, с измождёнными лицами. Они работали медленно, с видимым трудом, но упорно.

Здесь мы увидели первого мужчину. Он сидел на уже разгруженных хлыстах и неторопливо курил самокрутку, глядя куда-то в пространство. Водитель нашей машины, даже притормозил, увидев его, видимо, удивился, что мужик сидит и не помогает женщинам.

Но когда мы поравнялись с лесовозом, всё стало ясно. Мужик явно был богатырских статей: широкоплечий, с мощной грудью, если бы не одно страшное «но». У него была только одна рука и одна нога. Левая рука по плечо и правая нога выше колена, просто обрубки, пустые рукава и штанины, подвёрнутые и приколотые булавками. Костыли аккуратно были приставлены рядом.

— Господи, — прошептал Виктор Семёнович. — Вот она, цена победы.

После этого мужики стали попадаться нам чуть ли не пачками. Но почти все они были безногие или безрукие инвалиды. Кто на костылях, кто с пустыми рукавами, кто с повязками на глазах или просто пустыми глазницами.

Несколько раз мы видели и внешне настолько хилых и тщедушных мужиков, что непонятно было, на чём в них душа держится. Это были наверное те, кого не взяли на фронт по здоровью: дистрофики, туберкулёзники, инвалиды детства. Или следы ранений просто были не видны. Еще стали попадаться и старики. Все они тоже работали, надрывались, тянули лямку, и было видно было, как им тяжко.

Останавливаться для обеда после таких видов не было желания ни у кого. Кусок хлеба просто не лез в горло, застревал комом. Как можно есть, когда видишь, что творится в стране? Когда понимаешь, какой ценой досталась эта война?

Поэтому трёх очень коротких остановок для заправки оказалось более чем достаточно. Мы ели на ходу, запихивая по куску хлеба с салом, по кружке чая из термоса. Молча, глядя в окна на проплывающие мимо картины разорённой страны.

Везде на заправках нас обслуживали опять женщины: молодые и не очень, в грязных ватниках, с красными от ветра и работы лицами. Но рядом с ними мы всегда видели взрослых, нормального вида и здоровья мужчин. Все они были в форме и при оружии, автоматы, винтовки, у кого-то пистолеты в кобурах.

Война есть война, и заправки это режимные объекты, стратегические пункты, которые тщательно охраняются. Бензин это кровь армии, без горючего не поедет ни одна машина, ни один танк. Поэтому охрана строгая, бдительная.

Ночевали мы действительно в Саратове, в гостинице обкома партии неплохом трёхэтажном здании в центре города. Нам дали отдельные комнаты, накормили горячим ужином: щи, каша, даже котлета была. После дороги это показалось царским пиром.

Утром тронулись рано, ещё до рассвета. Впереди оставалось километров четыреста до Сталинграда, реально целый день пути или даже больше, тут много следов прошедших намного южнее боев, которые затрудняют наше движение. На дорогах даже пробки, когда в обоих направлениях идут какие-то колонны. Ехали теперь вдоль Волги. Великая русская река, широкая, могучая, плыла слева от дороги.

В Сталинград мы въехали ночью, сразу после полуночи, уже тридцатого марта. Было темно, холодно, дул пронизывающий ветер с Волги.

Городская улица, если так можно было назвать расчищенное от развалин, засыпанное свежим, но уже укатанным щебнем пространство, даже освещалась редкими фонарями. Тусклый желтоватый свет выхватывал из темноты остовы разрушенных зданий, груды кирпича, торчащие из земли обломки труб и балок.

Сразу на въезде в город мы расстались с нашими попутчиками, две другие машины свернули куда-то влево, а мы поехали прямо. Проехав неожиданно достаточно быстро, меньше чем за час, в самый южный район города, мы остановились возле трехэтажного здания.

Это здание, в отличие от всего, что мы видели вокруг, выглядело достаточно прилично: целая крыша, целые стены, застеклённые окна. И все окна этого здания непривычно ярко светились в очень тёмной южной ночи, создавая странный контраст с мёртвым, разрушенным городом вокруг.

— Приехали, — сказал Виктор Семёнович. — Это здание Сталинградского обкома и горкома ВКП(б). Здесь нас ждут.

Я вышел из машины, опираясь на трость, и огляделся. Вокруг были руины, только руины. Но здание горкома стояло, как островок жизни в море смерти.

Началась новая жизнь.

Глава 12

Через час Виктора Семёновича кооптировали в состав горкома партии и тут же избрали вторым секретарём, а я ещё быстрее стал инструктором отдела строительства. Вопросов об образовании и опыте работы мне никто не задал. Люди все опытные, приказ о моей персоне пришёл из Москвы, и проявлять ненужное любопытство не стоит. Я чувствовал на себе осторожные, изучающие взгляды партийных работников, но никто не решался задавать лишних вопросов. В горкоме прекрасно понимали, что означает рекомендация из столицы, подписанная людьми с большим весом.

Неожиданно мне лично дали время на ознакомление с ситуацией и устройство личной жизни, что в переводе на русский язык означало самостоятельные поиски крыши над головой. Обычно новых работников горкома старались обеспечить хоть каким-то жильём в первые же дни, но сейчас ситуация была катастрофическая. Город лежал в руинах, каждый квадратный метр пригодного для жизни пространства был на вес золота.

Почему так нестандартно решили в горкоме с новым собственным работником, я понял почти сразу же. Только что в Сталинград приехала очередная партия комсомольцев-добровольцев с Урала, которых в городе просто негде банально поселить. Их было человек двести, может, даже больше. Молодые ребята и девчата, полные энтузиазма и решимости восстанавливать героический город, стояли растерянными группами внутри партийного здания, не зная, куда деваться. У многих были только вещмешки за плечами да горящие глаза. Кто-то пытался шутить, кто-то уже откровенно уставал от бесконечного ожидания.

Единственный более-менее приемлемый вариант, это использование «жилого» фонда, оставшегося от военных. Но даже этот вариант достаточно сложный, никто даже не пытался поддерживать хоть в каком-то более-менее приличном состоянии блиндажи и землянки, в которых ещё несколько недель назад размещались военные части. Когда войска ушли, оставив после себя пустые окопы, наспех сколоченные укрытия и целые лабиринты траншей, никому не было дела до того, в каком состоянии всё это осталось. Весенняя распутица превратила многие укрытия в ямы, наполненные талой водой и грязью. Крысы чувствовали себя там полноправными хозяевами.

В помещении горкома партии в буквальном смысле негде было яблоку упасть. Именно поэтому он и сиял как новогодняя ёлка. Коридоры были забиты людьми, в кабинетах сидели, стояли, кто-то даже устраивался прямо на полу, подстелив газеты или плащ-палатки. Стоял гул голосов, смешанный с лязгом пишущих машинок, телефонными звонками и топотом ног. Где-то на втором этаже играло радио, почему-то повторяя последнюю сводку сводку Совинформбюро. Запах махорки, дешёвого одеколона и человеческого пота смешивался в тяжёлую, душную атмосферу.

Горкомовская кадровичка, к которой мне не без труда удалось пробиться, посмотрела на меня взглядом несчастного кролика перед его последним шагом в пасть удава. Она была настолько уставшей и замотанной, что даже невозможно было предположить её возраст. Тридцать? Сорок пять? Седые пряди выбивались из строгого пучка, под глазами залегли глубокие тени, руки дрожали от усталости, когда она перебирала бумаги на своём столе. Стол этот буквально утопал в папках, списках, справках и командировочных удостоверениях.