"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 547

В ружейной комнате военкомата я получил, расписавшись в потёртой ведомости за его получение, новый ТТ с заводской смазкой, пахнущий ружейным маслом, новенькую, ещё не ношенную портупею с кобурой из хорошей кожи и три снаряжённых магазина, двадцать четыре патрона калибра 7,62 мм.

Сначала мне хотели выдать только два, по инструкции так положено, но присутствующий при этом районный военком, подполковник лет пятидесяти с орденом Красного Знамени на груди, посмотрел на мои награды и приказал старшине, выдававшему оружие:

— Выдайте три магазина. Боевой офицер, да ещё и со звёздами на груди, не должен быть недовооружён. Мало ли что в дороге случиться может. Война всё-таки.

То, что меня вооружат, было для меня большой неожиданностью, но очень приятной. Первый пистолет на фронте у меня появился ещё под Москвой, трофейный вальтер, потом был ТТ, и без оружия я себя чувствовал определённо не в своей тарелке, словно чего-то важного не хватает.

Портупея тоже дело привычное. Я быстро надел её, затянул ремни, так, чтобы кобура сидела удобно на левом боку, откуда правой рукой легко достать, и уже хотел убрать пистолет в кобуру, но военком остановил меня:

— Погоди, лейтенант. Надо же проверить, как инструмент работает. Оружие новое, с завода, кто его знает, как оно пристреляно. Пойдём в тир, опробуем.

Небольшой тир был тут же, рядом с ружейной комнатой, длинный узкий подвал с бетонными стенами, пропахший порохом и оружейным маслом. Мишени висели на расстоянии двадцать пять метров, стандартная дистанция для пистолета.

Я с удовольствием зарядил обойму в рукоять, передёрнул затвор, отправив патрон в патронник, и расстрелял полную обойму: восемь выстрелов. Первые три выстрела я делал медленно, аккуратно, прицеливаясь, привыкая к оружию, чувствуя его отдачу, его характер.

Каждый пистолет индивидуален, как человек. Этот бил чуть влево и чуть вверх, совсем немного, не больше сантиметра, но я это сразу почувствовал. Первых трёх выстрелов мне за глаза хватило, чтобы разобраться с особенностями боя пистолета, с его норовом, с тем, куда он норовит уводить пулю. Скорректировал прицеливание, и следующими пятью выстрелами выбил сорок девять очков из возможных пятидесяти. Почти идеальный результат для незнакомого оружия.

— Вот теперь порядок, — военком с довольным видом подал мне снятую мишень, на которой чернели восемь пробоин. — С оружием познакомился, пристрелялся. Стрелок ты, я смотрю, отменный, стреляешь как снайпер. Счастливой дороги вам, товарищи. И приведите Сталинград в порядок, слышите? Город-герой должен быть восстановлен.

В военкомате пришлось задержаться ещё минут на сорок. Оружие обязательно надо было почистить, таков устав, таков порядок. Нельзя убирать в кобуру пистолет после стрельбы, не прочистив ствол, не смазав механизмы.

Чистка боевого оружия всегда мне доставляла удовольствие. Это было как медитация, как успокоительная процедура. Я садился, раскладывал на газете или на чистой тряпке детали, доставал принадлежности, ветошь, масло. И начинал методично, не торопясь, чистить. Ствол сначала сухой ветошью, потом промасленной. Затвор, возвратная пружина, боевая личина, всё по порядку.

Я успокаивался во время этой работы, повышалось настроение и появлялась какая-то дополнительная уверенность в себе. Сейчас это было еще связано с тем, что чистка оружия напомнила мне о фронте, о боевых товарищах, о том времени, когда я был полноценным бойцом, а не инвалидом в госпитале.

Правда, было небольшое отличие от обычного: настроение резко поднялось ещё раньше, когда я взял в руки свой новый табельный пистолет, почувствовал его вес, его холодную металлическую поверхность. А уверенность в себе просто взлетела в небо, когда я выбил первую десятку на мишени и понял, что не разучился стрелять, что рука твёрдая, глаз верный.

Я опять на коне! Я опять в строю! Пусть не в боевом, но всё-таки в строю.

Виктор Семёнович всё понял без слов, он сам военный человек и знает, что значит оружие для офицера. Когда я отстрелялся и вычистил пистолет, он молча, понимающе пожал мне руку. Крепко, по-мужски, с уважением.

Также молча это сделал и наш сопровождающий Антон, который всё это время стоял в сторонке и наблюдал. Его рукопожатие было очень крепким и уважительным, а железные пальцы так сжали мою ладонь так, что я почувствовал богатырскую силу этого человека.

Наконец мы тронулись в путь. Три машины, все «эмки», ГАЗ-М-1, надёжные довоенные автомобили, выстроились в колонну и покатили по улицам ещё спящего Горького к выезду из города.

Все они были внешне очень свежие, на спидометре нашего, я сумел разглядеть даже цифры пробега: три с половиной тысячи, это всего ничего.

Мы едем на юг, через Арзамас, Саранск, Пензу, Саратов и дальше вдоль Волги: Камышин и, наконец, Сталинград. Это почти тысяча километров, может, чуть больше. По военным дорогам сорок третьего года это возможно два дня пути, а то и три, в зависимости от состояния дорог и погоды и еще ряда факторов.

Антон, наш сопровождающий, ещё до выезда объяснил порядок движения:

— Слушайте внимательно, товарищи. Остановки в пути планируются только для заправки горючим и по физиологической необходимости. Всё остальное в расчёт не берётся. График движения жёсткий, отставать нельзя. Подкрепляться будем в движении и во время заправок бензином. Для этого в багажнике стоит корзина с едой: хлеб, сало, консервы американские, термоса с чаем. Ночевать будем в Саратове, там для нас зарезервированы места в гостинице обкома. Вопросы есть?

Вопросов не было. Всё было ясно и понятно.

Новая личность после попадания образовалась из органического слияния первоначального Георгия Хабарова, девятнадцати лет от роду, родившегося в тысяча девятьсот двадцать четвёртом году, и Сергея Михайловича Павлова, родившегося на двадцать пять лет позже и прожившего достаточно долго и, в общем-то, счастливо в своём времени.

Страшная госпитальная действительность и очень свежие воспоминания первоначального Георгия Хабарова практически доминировали в новом разуме, получившемся в результате этого слияния, во время его нахождения в госпитале. Поэтому он без проблем, не напрягаясь ни морально, ни умственно, вспоминал свою прежнюю жизнь Георгия Хабарова до момента попадания: детство на погранзаставе, смерть родителей, детский дом, школу, начало войны и фронт.

Но всё радикально изменилось чуть ли не по щелчку пальцев, когда кортеж машин выехал из Горького и покатил по просёлочным дорогам на юг.

Попадание активизировало такие ранние детские воспоминания Георгия, которые обычно люди не помнят или крайне редко вспоминают, да и то достаточно своеобразно, обрывками, фрагментами. Он безошибочно и в деталях вспомнил, как жил с родителями на погранзаставе: какая там была казарма, как пахло солдатской кашей, как отец его учил читать по букварю.

И как погибли родители, как он оказался в детском доме в Минске. И как ему страшно и тяжело жилось там поначалу.

И один в один также произошло с воспоминаниями Сергея Михайловича. В памяти человека, который по документам был девятнадцати лет от роду, всплыли возможные картины календарного будущего человечества, но реально это было его прошлое, прошлое Сергея Михайловича Павлова, уроженца тех самых мест, по которым они сейчас ехали.

Картины весны тысячи девятьсот пятидесятого года.

Пока мы ехали по городу, а потом по ближним пригородам, всё выглядело более-менее нормально. Обычная весенняя картина: грязь на дорогах, подтаявший снег в канавах, первые проталины на полях.

Но когда мы углубились в область, когда начали проезжать через сёла и деревни, когда поехали через поля и небольшие леса юга Горьковской области, я увидел то, что потрясло меня до глубины души.

Внешне всё выглядело вполне обыденно, даже мирно, до тех пор, пока нам не начали встречаться встречные машины и мы не увидели тех, кто работает на полях.