Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ), стр. 4

Яблоки висят на ветках спелые до полупрозрачности. Надо хотя бы узнать, какое сейчас время года, когда там виноград зреет?

Гела встречает меня улыбкой и кивает в сторону столика у окна, на котором дымится чашка с…

— Кофе! — радостно улыбаюсь я.

— Как? Кофе? — удивленно спрашивает Гела. — Это горькая трава коф, мы варим ее со жгучими перцами, чтобы уравновесить жар внутри и снаружи.

Забавно, пахнет кофе и по виду тоже не отличить. Делаю глоток и не могу сдержать брызнувшие слезы.

— Бог ты мой, Гела, да им можно костры разжигать!

— А я для тебя послабее заварила, — пожимает плечами женщина, но, мне кажется, я вижу лукавую усмешку в уголках ее темно-карих глаз.

Жара на природе, да еще и в тени деревьев переносится легче, чем в больших городах, но мне, привычной к кондиционерам, все равно жарко. Техники тут, кажется, нет, так что я, не найдя ничего получше, обмахиваюсь подставкой под горячее.

— Жарко? — спрашивает Гела, открывая крышку огромного котла, стоящего на печи, и окутывая кухню душными клубами ароматного пара. Запах очень знакомый. Наученная горьким опытом с лже-кофе, осторожно пробую ложечку. Да это же аджика. Да такая вкусная, что я невольно сглатываю слюну.

— Хочешь с хлебом? Утром испекла.

Я мажу душистую хрусткую корочку соусом и блаженно наблюдаю за хозяйкой. Аромат душистых трав и пряностей наполняет кухню, смешиваясь с запахом томатов, чеснока и перца. Соус шипит и пузырится, и мне кажется, что я где-то в Грузии. За окном простираются величественные вершины гор, окутанные легкой дымкой. Вдали виднеются заснеженные пики, а внизу зеленеют леса и виноградники.

— Как у вас красиво. Люблю горы.

— В горах всё иначе, — кивает Гела, накрывая котел крышкой и убирая с огня. — Время течёт медленнее, люди живут проще. Тут ценят честность, труд и уважение к старшим. Так что самое время проявить уважение к старшим и немного потрудиться, — говорит она, протягивая мне фартук и большую ложку на длинной ручке. — Поможешь разложить?

Мы разливаем готовый соус, закрываем и укутываем одеялом. Тут даже другой мир не смог предложить что-то новенькое.

— Вкусно у вас получилось, — не выдержав молчаливой паузы, говорю я. — Научите меня?

— Да тут никаких тайн нет. Главное — делать всё с любовью. Когда ты готовишь, представляй, кому это предназначено. Если ты готовишь для семьи, думай о том, как они будут наслаждаться каждым кусочком. Если для друзей — пусть они чувствуют твоё тепло и заботу. Я вот варила на продажу и думала о жителях нашего города, о соседях и торговцах, что приезжают через горный перевал из Нармарка. Только представь, что где-то в холодном и болотистом Свалледе, где снега выпадает столько, что не видно крыш, кто-то откроет банку моей аджи и ощутит жар солнца, наполнится силой наших гор.

Это так прекрасно и трогательно, что у меня слезятся глаза. Правда, может, тут дело и в остром как бритва, аромате, что живет собственной жизнью, властвуя на кухне.

— Работу сделали, можно и отдохнуть. Танука вчера набрала отличных фруктов, можем взять корзинку и посидеть у ручья, а они пусть охладятся в воде. Или, может, ты голодная?

Качаю головой. Я так натрескалась хлеба с аджикой, или «аджи», как называет ее Гела, что есть, точно не хочу. А вот посидеть в прохладе не против. От жара готовки и солнца мне даже немного дурно.

Пока мы сидим, Гела рассказывает мне о своей семье и о себе. Оказывается, совсем недавно в Гарсте бушевала война между местными жителями и захватчиками с юга — адганами.

— Не все адганы были воинами, а тем более захватчиками. Десятки племен живут в пустыне, рассекая через барханы на кораблях, живут мирно, торгуя с соседями и зарабатывая на перевозке товаров и охране караванов. Но кто будет разбираться?

Догадка колет меня, но я сдерживаюсь, но Гела сама говорит:

— Я тоже из адганов. Давно, еще девчонкой, меня выкрали из дома и везли на продажу, но к счастью, на караван напали итаниты, так зовут местных жителей. Они пощадили меня, но, сама понимаешь, отвезли сюда.

— Несладко тебе, наверное, пришлось?

Все равно, что быть сиротой-немкой в СССР после великой отечественной. И даже еще хуже. Теперь я понимаю, что необычный смуглый цвет кожи и серебристые волосы, так отличавшие Гелу от других жителей Гарста, были чертами адганов. И если гипотетическая немка могла просто молчать, то Гелу выдавал сам вид.

— Могло быть хуже, — достав из воды прохладный фрукт, похожий на сливу, отвечает Гела. — У меня был чудесный муж, да примет его Праотец, есть замечательный сын Вахо — отец Тануки.

— А ее мама?

— Мать умерла много лет назад.

Прикусываю язык. Все-таки влезла я со своими вопросами в неудобное положение. Молчу, не зная, что сказать, но Гела одобряюще касается моей руки.

— Ничего, Люба. Мы живем потихоньку. Вот сейчас отдохнем с тобой и пойдем собираться, завтра с утра поедем на рынок. Поможешь и оставайся ночевать, у нас не дворец, но уж точно лучше, чем в твоих развалинах. И Танука будет рада, она только и говорит, что о тебе.

— Ой, а я не помешаю?

— Глупости. Места всем хватит. Заберешь сетку со сливами из воды?

Киваю и тянусь за фруктами, утопая по локоть в речной прохладе. Нужно обзавестись купальником. Срочно!

Базар

Рассвет лишь начал окрашивать небо нежными розовыми оттенками, когда телега, мягко покачнувшись, отправляется в путь. Я удобно устраиваюсь на набитой травой подушке рядом с Гелой, которая не столько даже правит лошадью, сколько напоминает ей о необходимости двигаться дальше. Иначе та бы с радостью устроилась подремать, и я не могу ее винить.

— Гела, неужели необходимо вставать настолько рано?

— Конечно. Пока еще до города доберемся, уже базар начнется. Да и по прохладце ехать куда приятнее.

Я киваю и откидываюсь назад, ощущая прохладу горного утра и наслаждаясь открывающимся видом. Лошадь спокойно идет вперед, банки, надежно упакованные в короба и проложенные соломой, едва слышно позвякивают за спиной.

— Как красиво, — вздыхаю я, наслаждаясь удивительной нежностью раннего утра.

Сквозь утренний туман проглядывают величественные вершины, покрытые ледниками. Забавно, но они похожи на халву — серебристые наслоения льда, через которые просвечивают темные прожилки камня. Воздух свежий и чистый, напоенный ароматами трав и хвои. Я выросла в большом городе и никогда раньше не бывала в таких местах. Кажется, я начинаю потихоньку примиряться с этим странным приключением, что выпало на мою долю.

— А в степях сейчас тюльпаны цветут, — говорит Гела и смотрит невидящим взглядом вдаль. Наверное, где-то там, в своей памяти, она видит сейчас свои степи, а может, и себя девчонкой, что бегала по ним. Я молчу, просто не зная, что сказать. Что тут вообще скажешь? Только молчаливо поддержать, разделить это переживание с человеком.

Солнце припекает все сильнее, и наша маленькая лошадь по прозвищу Ласка, все чаще норовит притормозить в прохладных закутках, где над дорогой раскинулись ветки тиса, пихты, бука. Мы останавливаемся у небольшого ручья, Гела дает лошади напиться и наполняет наши фляги свежей водой, а я выхожу чуть размяться. Какой все-таки тут воздух, просто одуряющий. В невысоком дереве, которое расходится от земли чуть ли не десятком стволов, с удивлением узнаю самшит. Я хорошо знаю этот кустарник, даже как-то выращивала кустик дома, очень уж люблю его маленькие, глянцевые листочки и терпкий, смолистый запах, который получается, если растереть зелень между пальцами. Но у нас самшит — это кустарник, который любят сажать как границу вокруг клумб, а тут целое размашистое дерево.

Интересно, растет ли самшит в моем саду? Моем. Впервые я так думаю, про странное богатство, доставшееся мне. И впервые мне на самом деле интересно пройтись, узнать, познакомиться со своим садом.

— Гела, а расскажи мне о старом саде у нектарника? — прошу, когда мы садимся обратно, и Ласка нехотя трогается в путь.