Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ), стр. 24

Подхожу к дому — тишина. Никого на огороде, никого во дворе. Дверь в дом закрыта. Что ж, подожду. Присаживаюсь на низкую ограду у колодца, но камень обжигает кожу даже через ткань платья. От жары тело делается тяжелым и неповоротливым. Даже думать трудно.

Ветер усиливается, вздымая тучи пыли. Чувствую, как пот стекает по спине, платье прилипает к коже. Неподалеку есть река, Гела там моет и охлаждает фрукты и овощи. Я знаю там одно место, где берега густо заросли ивняком и кустами ежевики, создавая естественное укрытие. Не могу думать ни о чем, кроме как о прохладной воде и желании окунуться.

Воздух у воды чуть свежее, пахнет мокрыми камнями. Оглядываюсь — ни души. Быстро, пока не передумала, скидываю платье и сандалии, оставляя их на большом плоском камне, и погружаюсь в воду. Ледяная! От неожиданности перехватывает дыхание, тело пронзает тысяча иголок. Это вам не море в июльский зной. Горные реки текут с вершин и вода тут такая холодная, будто в ней порезвился Льдинка. Но через секунду это ощущение сменяется блаженством. Холод обволакивает разгоряченную кожу, смывает пот и пыль. Я ныряю с головой, и мир на мгновение прекращает свое существование, остается только тишина и прохлада. Выныриваю, откидываю мокрые волосы и смеюсь тихо, про себя, от внезапного, дикого ощущения свободы.

Но пора выходить. Боюсь, как бы с непривычки не простудиться от такого перепада температур. Поворачиваюсь к берегу, выискивая глазами камень, на котором оставила одежду и замираю. На том самом камне, где я оставила свою одежду, сидит Фил Гатри.

Он сидит боком ко мне, словно любуется рекой, идеально сшитые штаны из тонкой ткани и начищенные до зеркального блеска ботинки кажутся странно неуместными в этом мире жары и пыли. Ну и что мне делать? Ждать пока он уйдет? Прозрачная вода мне кажется слишком ненадежным укрытием, прикрываюсь руками и оглядываю берег в поисках альтернативного выхода.

— Не смущайтесь, дорогая моя, — его голос доносится спокойный, бархатный, без тени насмешки. — Меньше всего на свете я желал бы вас напугать или обидеть.

Не могу вымолвить ни слова, сама не понимая, чего во мне больше страха или гнева. Как он посмел сидеть и подглядывать? Что ему вообще тут нужно?

— Я отойду подальше, чтобы вы могли спокойно одеться, — продолжает он, не оборачиваясь. — Но из воды лучше выбраться. В пору суховеев купание очень опасно.

Он встает и, действительно, отходит к дальним кустам, давая мне пространство. Мозг отказывается соображать. Что он здесь делает? Что значит «опасно»? Но инстинкт самосохранения сильнее. Выскакиваю на берег, дрожа от холода и нервов, натягиваю на мокрое тело платье. Ткань мгновенно прилипает, облепляя каждый изгиб и выпуклость. Чувствую себя голой, уязвимой и дико злой на него, на себя, на всю эту ситуацию.

Выбираюсь из зарослей, красная от гнева. Он стоит в тени ивы, наблюдает. В глазах нет ни злорадства, ни желания, только какое-то интенсивное, пристальное внимание. От него исходит странная энергия — пугающая, но и манящая. Как магнит, от которого хочется оттолкнуться и притянуться одновременно.

— Как вы тут оказались? — голос срывается и звучит хрипло.

— Ехал по дороге, услышал плеск, — объясняет он просто. — Решил узнать, не нужна ли помощь. Жаль, вас никто не предупредил, начинается период жары и суховеев. Ледники в горах подтаивают, обломки падают в реки. Течение становится непредсказуемым, это очень опасно.

— Спасибо, — бормочу я, чувствуя себя полной дурой. — Я пойду на ферму Патра. Гела, наверное, уже вернулась.

Делаю шаг, но мокрая нога скользит по гладкому камню, и мир опрокидывается. Мгновение мне кажется, что я сейчас упаду, но сильные руки ловят меня и крепко, уверенно, прижимают к себе. Я чувствую жесткую ткань выглаженной и расшитой рубашки под щекой, тепло тела сквозь нее, дыхание у меня на шее. От его прикосновения по коже бегут мурашки, в голове туманится, и внутри разливается странный, опасный жар. Черт, если простою так еще секунду, он может расценить это как приглашение! Решит еще что мне нравится.

— Спасибо, — резко выдыхаю и отстраняюсь, разрывая эти порочные объятия. Все мое тело горит в точках, где он к нему прикасался.

— Мне пора, — бормочу я и сворачиваю в сторону тропинки к ферме.

Но Фил успевает мягко, но неотвратимо схватить меня за руку.

— Я был рад помочь, Люба. Помните, вы всегда можете располагать мной. Когда угодно.

Его пальцы обжигают мое запястье. Выдергиваю руку, киваю и почти бегом пускаюсь по тропе, чувствуя его взгляд у себя за спиной. Дрожь, которую он вызывает, не от желания. Чертов Гатри вызывает у меня какой-то животный страх, как у овечки, встретившей волка. Чистый, животный страх, приправленный болезненным, запретным возбуждением. Словно желание содрать подживающую кожицу с раны.

Добегаю до фермы Патра, запыхавшаяся, растрепанная, взбудораженная. Танука, увидев меня, вскрикивает:

— Люба! Что с тобой? Ты вся мокрая!

— В реке купалась, — выдавливаю я.

— В реке? В первый день суховеев? — глаза Тануки становятся круглыми. — Да ты что! Это же опасно!

Она утаскивает меня в дом, и через несколько минут я уже сижу на террасе в ее чистом и сухом платье, а мое собственное, мокрое, развешано на перилах, и быстро сохнет под напором горячего ветра.

На террасе появляется Гела. Лицо ее усталое, задумчивое.

— Ходили в горы, — объясняет она тихо. — Сегодня день памяти духов. Начинается период большой жары. Двадцать четыре дня суховеев.

— Отличное время для продажи лимонадов, — шутливо отвечаю я, но Гела не поддерживает разговор.

Мы сидим молча. Она смотрит куда-то в сторону гор, а я на свое платье, трепещущее на ветру.

— Нам следовало предупредить тебя о суховее, — тихо говорит Гела.

— Вы и так очень много делаете для меня. Мне не хочется быть беспомощным ребенком, который ничего не знает и зависит только от доброты окружающих. Поеду в город и поищу какую-нибудь книгу, которая рассказывала бы о вашем мире. О обычаях. О том, что можно, чего нельзя. А то я, как слепой котенок.

Гела кивает, и мы сидим молча, глядя на трепещущие под ветром ветви деревьев в саду. Из дома выходит Вахо, в его руках старая, потрепанная книга в кожаном переплете. Он молча протягивает ее мне.

— «Иргуин», — читаю я вслух выцветшие золотые буквы на обложке.

— Детская книга об устройстве мира, — тихо говорит он. — Но для тебя как раз подойдет.

Когда он уходит, Гела печально смотрит вслед. Она берет у меня книгу, листает и протягивает, раскрыв на одной из страниц. «Красные триксы, — читаю я, — период летнего межсезонья, когда жара безжалостна, а ветер жгуч. Начинается с дня духов, когда вспоминают умерших и просят у богов для них лучшей судьбы».

— С того дня, как Кела пропала, он каждый год в день памяти духов ходит в горы, — говорит Гела, глядя в сад. — Просит богов быть к ней милостивыми.

У меня перехватывает дыхание.

— Пропала? Я думала… мне говорили, она умерла.

— Пропала, — качает головой Гела. — Десять лет назад. Ее родители были очень богаты. Наняли лучших охотников, магов-искателей. Искали месяцами. По всему выходило, что ее в горах волки разорвали. Нашли только клочья платья и амулет Первоматери, с которым она никогда не расставалась. — Гела замолкает, сглатывая комок в горле. — Это было черное время для всей семьи. Вахо любил ее до умопомрачения. Тануке было всего четырнадцать, я тогда и пришла сюда, жить с ними. А родители Келы… Они так и не смогли смириться. Ушли паломниками в пустыню, искать утешения у богов.

Я сижу, ошеломленная, прижимая к груди детскую книжку. Мои жалкие подозрения, мои дурацкие сомнения кажутся теперь таким мелким, такими глупыми по сравнению с этой бездной горя. Они хотели купить сад? Ну и что? Может, для Тануки, чтобы было наследство? Может, чтобы забыться в работе? Гела тогда здесь даже не жила.

Стыд сжигает меня изнутри жарче любого суховея.