Уйти нельзя. Он под запретом (СИ), стр. 12
Я смотрела на экран и не могла дышать.
Шесть месяцев. Меня выбрали за полгода до того, как я подписала договор. До того, как моя жизнь рухнула. До того, как я села в свою прокуренную «Шкоду» и считала копейки до зарплаты.
— Это не случайность, — прошептала я. — Это ловушка. С самого начала.
Я подняла голову к камере.
— Ты знал, — сказала я. — Ты всё знал.
Камера молчала. Но дверь наблюдательного сектора открылась.
Он вышел.
Бледный. Уставший. С красными глазами и сжатыми кулаками.
— Анна, — сказал он. — Ты не должна была это видеть.
— Но я увидела, — я встала. — Ты знал. С первого дня. Что меня выбрали. Что я не случайность. Что вся моя жизнь — просто подготовка к этому эксперименту.
— Да, — сказал он. — Знал.
— И ничего не сказал.
— Не мог.
— Не мог или не хотел?
Он подошёл ближе. Остановился в шаге. Посмотрел на меня — не как куратор на переменную. Как человек, который боится того, что сейчас услышит.
— Не мог, — сказал он. — Потому что если бы я сказал тебе правду в первый день — ты бы ушла.
— И была бы права!
— Нет, — он покачал головой. — Ты не ушла бы. Ты подписала контракт. Ты в системе. Ты — переменная. Единственная, кто может изменить результат эксперимента.
— Какой результат?
— Сможет ли человек сохранить себя, — он сделал паузу, — когда его жизнь полностью контролируется.
— Это и есть эксперимент?
— Да, — он посмотрел мне в глаза. — И ты — ключевая переменная. Потому что все остальные сломались. А ты — нет.
— А ты? — спросила я. — Ты сломался?
Он молчал. Секунду. Две. Дольше нормы.
— Я, — сказал он тихо, — сломался о тебя. В первый же день, когда увидел, как ты смотришь на камеру и улыбаешься.
— Ты врёшь.
— Никогда не врал тебе, — он подошёл ещё ближе. Теперь между нами было меньше десяти сантиметров. — Я скрывал. Но не врал.
— А сейчас? Что ты скрываешь сейчас?
Он сжал челюсть. Желваки заходили под кожей.
— Сейчас, — сказал он, — я скрываю, что система приказала убрать тебя.
— Убрать? Как участника 007?
— Хуже, — он посмотрел на камеру. — Тебя хотят деактивировать. Не перевести на другой уровень. Просто... стереть. Как ошибку в коде.
— Почему?
— Потому что ты — аномалия, — он коснулся моего лица. Кончиками пальцев. Холодными, сухими, дрожащими. — А система не терпит того, что не может просчитать.
— А ты? Ты можешь просчитать?
Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что камера, кажется, забыла моргать.
— Нет, — сказал он. — И это единственное, за что я благодарен системе.
— За что?
— За то, что она привела тебя ко мне, — он убрал руку. — Даже если это разрушит нас обоих.
Я смотрела на него. На его лицо — бледное, уставшее, почти человеческое. На его руки — сжатые в кулаки. На его глаза — темные, глубокие, отчаянные.
Глава 16. Правда о ней
После документов я не спала трое суток потому, что в голове застряла одна фраза, которую я не могла выкинуть, как заевшую пластинку, как голос в динамике, который повторяет одно и то же, пока ты не сойдешь с ума:
«Тебя хотят деактивировать».
Деактивировать.
Как ошибку в коде. Как участника 007. Как будто я — не человек, не женщина, не Анна, а строчка в программе, которую можно стереть одним нажатием клавиши. Выделить. Нажать Delete. Подтвердить действие.
— Ты не дашь им это сделать, — сказала я своему отражению в тёмном экране телефона. Глаза — красные, опухшие. Под ними — тени, как у панды. — Ты — переменная. Переменные не деактивируются. Они взрывают системы.
Отражение выглядело решительным. И безумным. Мне это понравилось.
Но внутри всё дрожало.
В системе меня встретила пустота.
Не та — обычная, с координаторами в сером, с участниками в бежевом, с наблюдателями за стеклом. А абсолютная. Первозданная. Та, что была до сотворения мира — если верить, что система создавала этот мир.
Никого. Ни одного человека в общем зале. Пустые столы. Пустые стулья. Пустые мониторы — черные, мертвые, как выключенные телевизоры.
Только камеры, которые смотрели со всех сторон — сверху, с боков, даже из-под столов я заметила крошечные черные точки объективов.
И экран на моём столе. Который мигал красным.
— Что происходит? — спросила я у пустоты. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в этом мёртвом пространстве.
— Проверка, — ответил механический голос из динамика над головой. — Инициирована по факту несанкционированного доступа к архиву.
— Где все? — спросила я.
— Изолированы. Вы — последняя.
Я села на своё место. Экран загорелся — не синим, как обычно, а красным. Тревожным. Цветом крови, цветом «стоп», цветом системы, которая готовится нанести удар.
«Ожидайте решения системы».
— Решения о чём? — спросила я.
— О вашем статусе.
Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони — четыре полумесяца на каждой руке. Боль помогала не провалиться в панику, которая подступала к горлу липкой волной.
— Я хочу видеть куратора 001, — сказала я.
— Куратор 001 даёт показания по факту нарушения, — ответил голос.
— Какие показания?
— Вам не предоставлено право знать.
Я встала. Подошла к стеклянной стене, за которой всегда был наблюдательный сектор. Сейчас там было пусто. Тёмные мониторы, пустые кресла, погасшие лампы.
Я постучала костяшками — раз, два, три, четыре. Звук был глухим, без эха — стены поглощали всё.
— Эй! Я здесь! — крикнула я. — Вы не можете просто запереть меня и ждать!
Тишина.
— Я имею право на защиту!
Молчание.
— Я имею право знать, что происходит!
— Вы имеете право молчать, — сказал голос. — Всё остальное — привилегия системы.
Я замерла.
— Это цитата? — спросила я. — Из устава? Из правил? Из протокола?
— Это правило номер ноль, — ответил голос. — Его никто не нарушал. До вас.
Я села на пол. Прислонилась спиной к холодной стене — такой холодной, что даже через кофту я чувствовала, как она вытягивает тепло. Закрыла глаза.
— Он придёт, — прошептала я. — Он обещал. Он сказал, что попробует. Он не мог уйти.
Я ждала.
Час.
Два.
Три.
Я считала секунды по ударам сердца. Сто тридцать ударов в минуту — слишком часто. Слишком громко. Слишком живо для этого мёртвого места.
В 12:00 дверь открылась.
Он вошёл.
Бледный. Уставший. Но взгляд — твердый. Решительный. Почти злой. Такой взгляд бывает у людей, которые уже всё потеряли и которым больше нечего бояться.
— Вставай, — сказал он. Голос — хриплый, сломанный, но в нём слышалась сталь.
Я встала.
— Что происходит? — спросила я.
— Проверка закончена, — он подошёл ко мне. Остановился в метре. — Система приняла решение.
— Какое?
— Твой статус — аномалия, — он посмотрел на меня. — Подтверждена. Окончательно.
— Это плохо? — спросила я.
— Это опасно, — он посмотрел на камеру. — Аномалии подлежат деактивации.
— Но я ещё здесь, — сказала я. — Меня не стерли. Не деактивировали. Не выключили.
— Потому что я попросил время, — он сделал шаг ближе. Теперь между нами было меньше полуметра. — Двадцать четыре часа. Чтобы ты сама выбрала.
— Что выбрать? — спросила я.
— Уйти, — сказал он. — Или остаться.
— Уйти — это как? — мой голос дрогнул.
— Ты подписываешь документ о добровольном выходе, — он говорил ровно, спокойно, как врач, который сообщает диагноз. — Система стирает все данные о тебе. Твоя память о проекте — тоже. Всё, что было — исчезнет.
— Стирает память? — я усмехнулась. Усмешка вышла нервной, почти истеричной. — Как в дешевом фантастическом фильме? Как у участника 007?
— Как в системе, — поправил он. — Которая не терпит аномалий.
— А остаться? — спросила я.
— Остаться, — он помолчал. Я слышала, как он дышит — тяжело, как после бега, — значит стать частью системы. На равных. Не как переменная. Как сотрудник.