Тень твоей гордости (СИ), стр. 5

Он заметил. Когда я вошла, Глеб скользнул по мне взглядом — быстрым, холодным, рентгеновским. Остановился на воротнике. Ничего не сказал. Только сел в кожаное кресло, откинулся и спросил:

— Кофе варить умеете?

Я моргнула, чувствуя, как краснеют уши.

— Простите?

— Кофе. Умеете варить? Предыдущая помощница делала такое пойло, что я выливал его в пальму. Пальма сдохла, — он сказал это абсолютно серьёзно.

Я не поняла, шутит он или нет. Решила не улыбаться.

— Я умею варить любой кофе, Глеб Владимирович.

— Проверим, — он кивнул на дверь. — Кофемашина в приёмной. Сделайте мне эспрессо. И себе тоже. Посмотрю, как вы работаете руками.

Я вышла. Руки дрожали — не от страха, а от странного напряжения, будто он смотрел сквозь стену. Я сделала два эспрессо, стараясь не расплескать. Вернулась, поставила чашку перед ним. Он взял, отхлебнул, прищурился. На секунду мне показалось, что сейчас он выплюнет и скажет:

«Дверь там же».

— Неплохо, — сказал он вместо этого. — Теперь про работу. Я плачу много. Но и требую много. Вы будете моей правой рукой. Это значит, что у вас не будет выходных, личной жизни и времени на маникюр. Если согласны — приступайте завтра. Если нет — дверь там же, где и была.

Я согласилась. Не из-за денег — их тогда хватало на еду и съёмную комнату. Я согласилась, потому что он смотрел на меня так, будто видел насквозь. И в этом взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Что-то опасное. Что-то обещающее.

Первый месяц был адом в чистом виде. Он кричал, швырял папки, звонил в полночь с требованием найти контакты человека, которого я видела раз в жизни. Я спала по четыре часа, пила кофе литрами и училась читать его мысли. Через месяц он перестал кричать. Через два — начал шутить, сухо и колко. Через полгода я знала его расписание лучше, чем своё имя. А он знал, что в тяжёлые дни я кладу в кофе ложку мёда.

Я не помню точной даты, когда всё изменилось. Не было границы, черты, после которой мы стали кем-то большим. Это случилось постепенно, как привыкают к теплу: сначала — задержки допоздна, когда он диктовал письма, а я записывала, сидя на подлокотнике его кресла. Потом — ужины после переговоров, когда заказанная еда остывала, а мы всё говорили. Потом — его рука на моём плече, когда мы смотрели документы через один монитор. Пальцы сжимались чуть сильнее, задерживались на долю секунды дольше, чем нужно для случайного прикосновения.

Я помню ту ночь, когда всё случилось. Сделка с немцами. Переговоры шли до трёх ночи по видеосвязи — разница во времени. Когда экран погас, Глеб откинулся в кресле и потёр переносицу, закрыв глаза. Я собирала бумаги со стола, беззвучно, стараясь не мешать его тишине. Но он не спал. Он смотрел, как я двигаюсь. Я чувствовала этот взгляд кожей.

— Эмма, — сказал он вдруг.

Я замерла с папкой в руке.

— Да?

— Оставь. Посмотри на меня.

Я подняла глаза. Он смотрел иначе — не так, как смотрят на помощницу. Не как на человека, который сейчас начнёт диктовать список задач. Он смотрел так, будто впервые увидел меня без офисной униформы. Будто папка в моих руках исчезла, и осталась только я — растерянная, с бьющейся в горле жилкой.

Он встал. Подошёл. Медленно, как хищник, который не хочет спугнуть добычу. Положил ладони мне на плечи, провёл большими пальцами по ключицам — едва касаясь, осторожно, будто я была из стекла. От него пахло усталостью, кофе и тем одеколоном с сандалом, который я заказывала для него в Милане. Я помню, как ноги стали ватными. Он наклонился, и я вдохнула этот запах глубже, чем следовало.

Первый поцелуй был сухим и почти неуверенным — странно для человека, который никогда ни в чём не сомневался. Его губы оказались жёстче, чем я представляла. Он целовал так, будто спрашивал разрешения. Я ответила — и тогда он прижал меня к столу, сгрёб бумаги на пол одним движением, и всё остальное перестало существовать.

Утром он достал из ящика стола ключи. Протянул на раскрытой ладони:

— Будь рядом. Всегда.

Я взяла. Ключи были тёплыми от его руки. Я сжала их в кулаке и почувствовала, как металл врезается в кожу. Так началась наша жизнь. Не ассистента и начальника. Мужчины и женщины, которые прятались от всех. Даже от самих себя.

Сейчас я стояла на кухне с кружкой растворимого кофе и смотрела, как дождь заливает газон, превращая траву в жидкую кашу. Ключи всё ещё лежали в моей сумке — в боковом кармане, на самом дне, под ворохом чеков и старых визиток. Я не доставала их уже несколько месяцев, но знала, что они там. Металл, казалось, сохранял тепло его рук.

— Эмма? — голос из спальни был хриплым со сна.

Я вздрогнула, пролив пару капель на стойку.

— Да. Кофе готов.

— Иди сюда.

Я поставила кружку, вытерла стойку рукавом халата и пошла. Глеб сидел на кровати, свесив босые ноги на пол. Волосы всклокочены, на щеке — красный след от подушки. Часы отца уже на руке — дорогая ему вещь. Я села рядом. Он обнял меня за плечи, притянул к себе, и на секунду я почувствовала себя в безопасности.

— С днём рождения, — сказал он и поцеловал висок. Сухо. Коротко. Словно отметил галочку в списке дел.

Я зажмурилась, заставляя себя поверить в тепло.

— Спасибо.

— Сегодня три совещания и вечерний звонок с японцами, — продолжил он, уже глядя в телефон. — Но я постараюсь освободиться пораньше. Сходим куда-нибудь. Отметим. На этот раз точно.

Я открыла глаза. Он листал почту, хмурясь на строчки. Я положила ладонь ему на грудь — туда, где под ключицей бился пульс.

— Глеб, я хотела поговорить.

Он не отрывался от экрана.

— О чём?

— О нас.

Он замер. Отложил телефон — на пару секунд. Посмотрел на меня. В серых глазах мелькнуло что-то — тень, вопрос, догадка. Но он моргнул, и тень исчезла, поглощённая привычным напряжением.

— Давай вечером, ладно? У меня встреча с налоговой в девять. Ты подготовила папку?

— Да.

— А по японцам?

— Тоже.

— Умница, — он встал, натягивая халат. — Свяжись с юристами, пусть пришлют финальную версию договора. Проверь счёт за вертолёт. Закажи ужин в на восемь — на четверых, с японцами. И цветы для их переводчицы — она в прошлый раз намекнула, что любит лилии. И напомни Лене разобрать почту за прошлую неделю, у меня там висит непрочитанное от поставщика.

Он на секунду задумался, потирая подбородок.

— А, да. Кофе. Помнишь ту кофейню на углу? Закажи оттуда, как в тот раз. Только пусть привезут горячим.

Я помнила. Дождь. Июль. Лужи. Туфли, которые развалились по дороге.

— Да. Закажу.

Он кивнул и исчез в ванной. Дверь закрылась. Зашумела вода.

Я осталась сидеть на краю кровати, глядя на пустой экран телефона, который он бросил на тумбу. Опустила руку в сумку, нащупала ключи. Медленно вытащила их, положила на ладонь. Два ключа и брелок — маленький серебряный якорь. Подарок на вторую годовщину.

«Чтобы ты всегда возвращалась» , — сказал он тогда. Я верила.

Я смотрела на ключи и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое. Он забыл. Опять. Обещал вечер — и тут же завалил списком задач, где для меня нет места. Обещал праздник — и превратил его в деловую встречу на четверых с японцами, где я буду сидеть с краю и следить, чтобы бокалы не пустели. Обещал поговорить — но не спросил, чего хочу я. Подарок? Его не было. Ни цветов, ни коробочки, ни даже открытки с дежурным «С днём».

Я сама не вносила напоминание в его календарь в этом году. Решила — проверю, вспомнит ли он. Не вспомнил.

Я сжала ключи в кулаке так сильно, что зубец впился в ладонь. Острая боль отрезвила. Я хотела швырнуть их в стену — пусть оставят вмятину в идеально белой краске. Хотела встать и уйти прямо сейчас, в халате и босиком, только бы не слышать шум воды. Но вместо этого разжала пальцы, посмотрела на красный след, который начал наливаться синевой, и аккуратно положила ключи обратно. В боковой карман. На дно.

Не сегодня. Я ещё не готова.