Тень твоей гордости (СИ), стр. 12

В кармане завибрировал телефон. Я вытащил его, посмотрел на экран. СМС с незнакомого номера.

«Глеб Владимирович. Это Ветрова Эмма Александровна. Приношу официальные извинения за нарушение трудовой дисциплины. Заявление об увольнении оставлено у секретаря. Подписывать не требуется, так как это увольнение по собственному желанию. С уважением, бывший старший ассистент генерального директора Э. А. Ветрова».

Я перечитал три раза. Сухо, официально, без единой эмоции. Как и все её письма. Как все её доклады. Как все её «спокойной ночи», сказанные в телефон, когда я звонил ей в час ночи с требованием найти пропавший файл.

Я сжал телефон так, что экран треснул. Чёрная трещина пересекла её имя — «Эмма Ветрова» — и разделила его пополам.

В кабинете никого не было. Только тишина, пустая чашка из-под холодного эспрессо и обрывки заявления — всё ещё на полу. Как напоминание. Или как приговор.

Я смотрел на трещину на экране и думал:

«Она ушла. А я даже не знаю название её духов».

Вечером я вернулся в особняк на Крестовском. Дом встретил меня тишиной — не той, что раньше была для меня роскошью, убежищем от бесконечных переговоров и чужих голосов. Раньше я ценил эту тишину. Теперь она была не убежищем, а ямой. Я вошёл в прихожую, скинул пальто. Оно упало на пол мокрым комом — я даже не нагнулся. Прошёл в гостиную, налил виски. Четверть стакана, потом ещё четверть, доверху плеснул воды из-под крана — лёд закончился позавчера, и я не купил новый. Мне было плевать.

В доме всё ещё пахло ею. В спальне — духами. В ванной — шампунем с лавандой, который она привозила откуда-то из командировки. На кухне — кофе, её утренним ритуалом, который я считал само собой разумеющимся. Я открыл холодильник. Контейнеры с едой стояли ровными рядами, каждый подписан её аккуратным почерком: «ПН — паста с креветками», «ЧТ — рыба под сливочным соусом». Она готовила на неделю вперёд, чтобы я не заказывал доставку. Я не просил. Она просто делала. Я захлопнул дверцу так, что задребезжали бутылки в дверце.

Я ходил из комнаты в комнату, как зверь в клетке, — и везде натыкался на неё. В гардеробной — пустая вешалка, где ещё вчера висело её серое пальто. Я помнил, как она надевала его утром, и оно шуршало, когда она поправляла воротник. Я никогда не говорил, что это пальто ей идёт. На тумбочке — книга, которую она читала перед сном. Что-то по саморазвитию, с дурацким названием вроде «Семь навыков высокоэффективных людей». Я тогда посмеялся: «Ты и так слишком эффективная». Она улыбнулась — уголками губ, почти незаметно — и продолжила читать. Закладка лежала ровно посередине. Она никогда не бросала книги недочитанными. Только меня бросила.

На кухонном столе стояла кружка с надписью «Лучшему ассистенту». Её подарили маркетологи на прошлый Новый год. Она тогда рассмеялась — впервые, кажется, за весь корпоратив. Я сидел во главе стола и даже не спросил, что её так развеселило. Я вообще редко её о чём-то спрашивал. Я только требовал.

Я сел на кровать — на нашу кровать, хотя теперь она была только моей. Сжал в руке её подушку, поднёс к лицу. Запах почти выветрился, остался только слабый, прозрачный след — как от её духов, как от неё самой в моей жизни. Я вдыхал этот призрачный запах и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое, горячее. Не злость. Не обида. Стыд.

Я вспомнил, как сегодня утром пытался написать ей «прости» — и не смог. Слова застревали в горле, пальцы не нажимали на кнопки. «Прости» — это было не из моего лексикона. Команды, распоряжения, выговоры — вот что я умел. Вспомнил, как вчера, после того, как она ушла, я поехал в ту кофейню на углу, куда она забегала каждое утро. Я даже не знал, что она туда ходит, — пока охранник не сказал: «Эмма Александровна всегда там капучино берёт, перед работой». Я заказал капучино, как у неё вместо любимого эспрессо. Оказалось, она брала его без сахара, с миндальным молоком. Я не знал. Шесть лет — и не знал.

Вспомнил корпоратив прошлой осенью. Я поднимал тост, называл по именам всех ключевых сотрудников: «Андрей, спасибо за отчёт. Марина, отличная презентация. Сергей, молодец, что закрыл сделку». А она сидела в углу, с бокалом воды, и смотрела на меня. Я не назвал её. Я даже не посмотрел в её сторону. А она всё равно подготовила весь вечер — рассадку, меню, подарки для партнёров. На следующее утро она подала мне кофе, как обычно, и ничего не сказала.

Я понял: она была со мной каждую минуту, каждый день, каждый чёртов час — а я не видел её. Ни разу. Я видел функцию. Инструмент. Ассистента. Но не женщину, которая промокла под дождём, пока искала мне кофе. Не женщину, которая подписывала контейнеры с едой, чтобы я не пропустил обед. Не женщину, которая любила меня — а я даже не спросил, как её зовут по-настоящему.

Зазвонил телефон. Мать. Я снял трубку, чувствуя, как в груди сжимается знакомый холодок. Мать никогда не звонила просто так. Только с приговором.

— Да.

— Глеб, — голос сухой, как газетная бумага, без интонаций. Она никогда не тратила время на приветствия. — Ты уволил единственного человека, который тебя терпел.

Я молчал. В висках стучало.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что ты натворил.

— Понимаю, — выдохнул я. Голос сел, словно я не пил несколько дней.

— Нет, не понимаешь. Ты думаешь, что потерял ассистента, — она сделала паузу, и я услышал, как она выдохнула в трубку. — Ты потерял женщину, которая любила тебя. И ты даже не сказал ей об этом.

— Мам…

— Я всё сказала, — короткие гудки ударили в ухо.

Я сидел на кровати с телефоном в руке, слушая, как гудки сменяются тишиной. Мать знала. Она всегда знала. Она видела Эмму такой, какой я никогда не видел. «Женщина, которая любила тебя». Я повторил эти слова про себя, и они прозвучали как приговор, зачитанный в пустом зале суда.

За окном начался дождь. Мелкий, нудный, октябрьский. Капли барабанили по стеклу, стекали вниз мутными дорожками. Я смотрел на них и чувствовал, как вместе с ними стекает что-то во мне — какая-то последняя перегородка, которая держала всё внутри. Она треснула, и наружу хлынуло то, что я прятал так долго, что сам забыл, как это называется. Боль? Нет. Пустота. Густая, липкая, как патока, заполнившая каждую клетку.

Я налил ещё виски. И ещё. Пил, пока не перестал чувствовать вкус — только тепло, разливающееся по горлу, и горечь, которая не уходила. Потом лёг на кровать, не раздеваясь, не снимая ботинок. Уставился в потолок — тот самый белый потолок с итальянской штукатуркой, которую она выбирала три дня. Она приносила образцы, раскладывала на полу, включала разное освещение: «Смотри, Глеб, при дневном свете этот оттенок теплее, а при вечернем — холоднее». Я отмахивался: «Делай, как знаешь». Она сделала. И теперь этот потолок давил на меня, как крышка гроба.

«Я преступница ради него…» — её голос всплыл из темноты, чёткий, как запись. Или это был мой голос? Я уже не разбирал, чьи слова звучат в голове. Я сжал подушку, прижал к лицу и закричал. Глухо, в ткань, чтобы никто не услышал — хотя в доме никого не было. Кричал, пока не кончился воздух, пока горло не сдавило спазмом.

Я закрыл глаза и провалился в темноту. Ни кофе. Ни ключей. Ни завтрашнего дня. Только пустота — и тихий звон серебряного якоря, ударившегося о столешницу. Он звучал снова и снова, как напоминание о том, что я потерял. И о том, что даже не попытался удержать.

Глава 7

Глеб

Совет директоров собрался в четверг. Я ненавидел четверги — в этот день недели воздух в конференц-зале был спёртым, как в бункере, и пах перегретым кофе и старой обивкой кресел, впитавшей одеколон десятков переговорщиков. Мы сидели за длинным столом красного дерева: я во главе, по бокам — шесть человек в дорогих костюмах и с одинаково напряжёнными лицами. За моей спиной — окно в серое питерское небо, низкое и тяжёлое, как крышка люка. Я смотрел на него краем глаза и думал, что вот уже три дня не могу найти папку по налоговой за второй квартал. Лена перерыла весь сервер, вызвала айтишников — папка исчезла. Как и ещё десяток файлов, которые Эмма всегда держала в голове. Она не оставила мне инструкций. Она оставила мне пустоту.