Крысы нашего двора, стр. 2
Чугунов сказал:
— Ты Эмку Нагель помнишь?
— Немку, что ли, из второго подъезда?
— Ну ее, ее.
— Помню. Их в начале войны сослали куда-то. А ты чего ее вспомнил?
— А знаешь, что с ее отцом, дядей Францем, было?
— Ну убили его в Испании.
— Правильно. А года за два перед этим крыса у них поселилась. А они, немцы, к крысам непривычные. Эльза Людвиговна орет, визжит, за Эмку трясется, хоть эта Эмка не хуже нас крыс во дворе кирпичами била… В общем, сделал дядя Франц крысоловку, сам целый день мастерил: какие в продаже были, те его не устраивали. Ну поставил. Кусочек шпику туда засунул. Ночью визг, возня… Потом смолкло все. Встать он поленился. А утром посмотрели: крысоловка пустая, только нога крысиная лежит, пружиной прижата. Ну с тех пор ее не было, крысы…
Друг говорит:
— Это она, крыса, сама себе ногу отгрызла, чтобы уйти. Они так делают, я знаю.
Чугунов соглашается:
— То-то, что сама. Это какую волю к победе надо иметь! Простое, невыдающееся животное на это неспособно.
Друг говорит:
— Делают! И другие так делают!
Чугунов кивнул:
— Ну пусть и другие так делают… А вот как мятеж в Испании начался, дядя Франц, как старый коммунист и член которого-то Интернационала, уехал в интернациональную бригаду против Франко воевать. И правильно ты вспомнил: убили его. И вот — Эмка сама мне рассказывала — пришло Эльзе Людвиговне извещение о его смерти, и она на кухне на табуретку села без сил, сидит, извещение перед ней на столе — сидит, не знает, как сама переживет, как Эмке скажет. Сидит и вдруг чувствует: смотрит на нее кто-то, и не с добром, а с насмешкой, со злобой такой. А никого нет в квартире, она одна. А кто-то смотрит. Глянула Эльза в угол, а там крыса полуметровая. И лапы у нее только три. И смотрит она на Эльзу и вроде улыбается: вот, мол, пришла я через два года посмотреть на смерть врага своего, жизнь мне искалечившего, пришла на трех лапах, но живая, помянуть его, мертвого…
— Друг говорит:
— Брось!..
Чугунов отвечает:
— Вот тебе и «брось!». Что я, писатель, чтобы такие сказки Хофмана из головы составлять?.. Я это к тому только, что крыса — животное непростое. От нее чего хочешь ждать можно. Да ты сам-то, бок о бок с крысами все детство проживя, неужто ничего такого про них не вспомнишь?
Друг стал смотреть в пустой стакан с чуть позолоченным миллиметровой пленкой пива донышком и вспомнил много всякого такого. И хотя он ничего не сказал Чугунову, но по возвратившемуся через некоторое время взгляду собеседника Чугунов понял, что друг его — прежний нормальный дворовый человек, не Лапутянка какая-нибудь, и что в суровом и справедливом — ответственном очень! — решении, которое на днях, скорее всего во вторник, предстоит принять Чугунову в суде, он, друг, — опора и подмога неповоротливой чугуновской совести, как опора и подмога ей все, с кем Чугунов трудился, озоровал и старел за свою теперь уже долгую жизнь.
2
Чугунов пришел в суд за полчаса до начала вечернего слушания дела. Сел в угол совещательной комнаты, к окну, радуясь, что Лапутянко и судьи еще нет и можно спокойно подумать о деле. Окно выходило на старые невысокие дома, единственные сохранившиеся в этом районе постройки двадцатых годов, похожие на послевоенных хулиганов. Теперь вот, теснимые юными каменными акселератами, они жались к суду, которого раньше им прямой резон был бояться…
Чугунов хотел взять у секретаря суда папку с документами, но подумал: стоит ли? Зачем в десятый раз перечитывать то, что скоро выучишь наизусть?
В сущности, от него мало что зависело. Дело было не таким уж сложным. Скорее даже простым. Подсудимый Кокорев в последний перед Новым годом рабочий день чуть не убил своего приятеля Гречушкина — того с трудом отходили реаниматоры. Кокорев сам же вызвал сначала «Скорую помощь», а потом и милицию.
Закавыка заключалась только в том, зачем подсудимому понадобилось сочинять возмущавшие народную заседательницу сказки, описывая историю, приведшую к такому печальному концу. История эта, будучи рассказана Кокоревым, выглядела так.
Кокорев, работавший грузчиком в речном порту, полюбил после работы заходить в одиночестве во временно пустовавшую подсобку пакгауза, чтобы выпить бутылку пива: после его работы всегда хотелось пить. К пиву у него водилась вобла, доставляемая с Волги двоюродным племянником… Однажды, расположившись на шатком колченогом стуле, а бутылку и рыбу разложив перед собой на хорошем, крепком, Кокорев собрался сделать глоток, как вдруг почувствовал, что он не один. Кокорев остановил на полпути руку со щербатым стаканом — а он всегда, когда позволяли обстоятельства, пил только из стакана, — огляделся внимательно и увидел, что по деревянной балке непонятного назначения, протянутой над полом, к нему идет большая крыса («Килограмма на полтора, со щуку», — определил Кокорев почему-то по-рыбацки, только что на руке не отметил величину крысы — постеснялся, видать, народной заседательницы, которую при упоминании живого веса крысы всю просто перекосило). Чугунова же такая точность взволновала и почти убедила. «Вот и наши такие-то были», — подумал он. Кокорев крыс не любил. Он замахнулся и сказал: «Кыш!»
Крыса остановилась, но не уходила, словно бы чего-то ждала от Кокорева. Он присмотрелся — крыса дала ему эту возможность — и обнаружил, что в зубах крыса держит что-то красное. Кокорев надел очки, которые не любил носить, но в которых видел гораздо лучше, и был потрясен, обнаружив, что красное — это червонец, причем аккуратно сложенный пополам. Кокорев утверждал, что рука его, до сих пор тихая, в эту минуту сама потянулась к крысиному рту и вынула из зубов червонец, имевший вид абсолютно нормального государственного денежного знака, украшенного всем тем, что этому знаку положено. Крыса, казалось, была довольна таким оборотом дела, но не уходила, ждала. Чего?.. Кокорев в отличие от Чугунова был невысокого мнения об уровне крысиных потребностей. Поэтому, недолго думая, он выбежал из подсобки, миновал здание пакгауза и в заветную дыру в заборе проник на улицу, где прямо напротив дыры сверкал пустыми витринами продовольственный магазин. Кокорев купил в нем бутылку «Московской» и шматок сала, имевшего, как он выразился на суде, «непритязабельный вид», и поэтому не сходившего с прилавка, несмотря на отсутствие выбора. Когда Кокорев протягивал червонец кассирше, то испытал чувство некоторого страха, о чем честно поведал суду. Тем более что кассирша, мельком взглянув на Кокорева, потом зато очень долго и пристально разглядывала на свет купюру.
Но деньги оказались настоящими. И путь назад Кокорев проделал в состоянии радостного волнения, как будто сбылось наконец-то, о чем он давно мечтал и чего заслуживал.
Крыса ждала Кокорева на том же месте. Кокорев отдал ей сало, предварительно освободив его от обертки, так как правильно рассудил, что крысе так удобнее будет нести шматок. (Когда подсудимый рассказывал, как он отдавал крысе сало, то сделал какой-то короткий, но явственный кивок, не то поклон в сторону воображаемой крысы, поклон, выражающий приязнь и дружбу, так что присутствующим в зале суда, независимо от их веры в показания преступника, очень ясно представился этот момент установления взаимовыгодных торговых отношений между крысой и грузчиком речного порта Петром Кузьмичом Кокоревым.)
Так как продукт, полученный в результате крысиной инициативы, Петр Кузьмич вынужден был по случаю непредвиденности события употребить в одиночку, он, не будучи к этому привычен, проснулся на следующий день с головной болью и сомнением, было ли все это на самом деле или, может, приснилось ему в прекрасном, но бесконечно далеком от действительности сне. Поэтому и радостного волнения, и тяжелых предчувствий — всего хватало в душе Кокорева, когда после трудного рабочего дня он шел в подсобку, шел как на свидание к существу, уже дорогому тебе, но в котором ты еще не до конца уверен.
По дороге его остановил культорг и потребовал принять участие в культпоходе на «Оптимистическую трагедию» в Театр имени Ермоловой, и Кокорев, который боялся, что его вид после вчерашнего произвел на влиятельного общественника плохое впечатление, внес на мероприятие один рубль десять копеек из сдачи, полученной вчера с червонца. Эта процедура отняла у него некоторое время, и когда он, нервничая, вошел в подсобку, крыса уже ждала его на том же месте, на котором вчера остановилась в своем продвижении к сделке с человеком. Из пасти у нее торчал червонец.