Записки из дома на песке, стр. 33
Йонас не смог сдержать улыбки.
— Долго ты репетировал речь?
— А что, так заметно?
— Ни чу-точ-ки…
— Ну вот и славно. — Теперь улыбнулся и Буйвол. — Возьми себе стул. Пройдемся немного.
Йонас обратил внимание на шевельнувшуюся занавеску в столовой пансиона, после чего окно тихо приоткрылось.
Ему было все равно. Завтра он уедет отсюда и никогда не вернется.
— Почему бы нам не посмотреть мамин фильм прямо тут? — спросил он.
Буйвол застегнул рюкзак и покачал головой.
— Это не в ее духе.
— Тогда можем взять мой тандем. Я бы с удовольствием прокатился на нем вдвоем.
Отец пригладил бороду.
— На твой страх и риск. И рулить буду я!
Те немногие, кто видел Йонаса и его отца на тандеме — оба рулили одной рукой, а в другой держали складные стулья, — приняли их за двух пьяниц. А как иначе объяснить их безумный велослалом, в котором они едва не посносили все фонари, скамейки и мусорные баки на набережной?
Однако в конце концов они нашли общий ритм.
Йонасу нравилось, как ветер обдувает лицо и свистит в ушах, хотя из-за этого быстро становилось холодно.
— А куда мы вообще едем? — спросил Йонас.
— Что ты сказал? — не расслышал отец.
— Куда мы едем?
— К полузаброшенному участку пляжа.
— О нет…
— Что?
— А там, случайно, нет пляжного павильона?
— Есть, но он уже не используется. Вокруг него установили ограждение, наверное, из-за опасности обрушения.
— Давай лучше поедем куда-нибудь еще?
— Там все уже подготовлено, сынок. Ни шагу назад!
При помощи бесчисленного множества разноцветных прищепок отец соединил четыре простыни в один большой экран и натянул его между ржавой спасательной вышкой и старым флагштоком.
В «Крабе» не горел свет, Стелла, должно быть, уже спала.
Разложив складные стулья, Буйвол достал небольшой проектор, подключенный к пауэрбанку. Он даже про Bluetooth-колонку не забыл. Йонас не мог не восхититься техническими навыками отца.
Андреас Энгельбаум настроил изображение проектора.
Пока на полотне светился лишь белый прямоугольник.
— Есть какая-то особая причина, почему экран должен быть таким большим? — спросил Йонас.
Мышцы на спине отца напряглись, он словно окаменел. Только тогда Йонас осознал, что тот тоже еще не смотрел фильм. И наверняка хотел увидеть свою умершую жену в полный рост.
— Она ведь была монтажером и любила киноэкран, сынок.
— Ты прав. Ей бы это точно понравилось. Хорошо, что ты так все продумал, папа.
— Я бы предпочел показать тебе этот фильм в старом кинотеатре у нас по соседству, но теперь там музей. Твоя мама раньше постоянно туда ходила. Как в собственную гостиную.
— А сейчас ее гостиная здесь. Потому что мы оба здесь.
Тяжелый вздох.
— Красиво сказано. Ну так что, включаем?..
Йонас прислушался к себе: готов ли он? Можно ли вообще быть готовым к чему-то подобному?
— Запускай, — наконец произнес он. — Сделаем это ради мамы.
Буйвол кивнул, наклонился и решительно нажал на кнопку.
На экране появилась Моника Энгельбаум.
К ее руке была присоединена трубка, а к пальцу — провод. В палате интенсивной терапии с холодным, стерильным освещением не смолкали писк, звуки помпы и капельницы. Дисплеи с помощью цифр и мерцающих линий рассказывали историю о том немногом, что еще оставалось от ее жизни. И о том, как она угасала.
Мамино лицо было бледным, практически бесцветным и словно высушенным, кожа — хрупкой, как тонкий пергамент, а она сама будто растворялась на экране. Йонас не ожидал, что изображение — набор цветных точек на белом полотне — так его потрясет, что у него перехватит дыхание.
— Привет, мой маленький Коржик, сейчас ты уже большой, взрослый Йонас…
Она заставила себя улыбнуться, чтобы не заплакать.
— И привет, Буйвол, ты сейчас наверняка поддерживаешь нашего мальчика. Ведь в этом весь ты — всегда рядом, когда кто-то нуждается в твердой опоре. Благодаря тебе мне немного легче все это переносить. Это страшно, но по крайней мере ты рядом со мной.
Моника тяжело сглотнула. И еще раз.
— Йонас, ты уже прочитал мое письмо и знаешь, почему я не хотела, чтобы ты видел меня такой в детстве. В том возрасте это было бы для тебя слишком тяжело, но это часть правды. И я не считаю нужным закрывать на нее глаза.
Теперь я могу по-настоящему с тобой попрощаться. А ты — со мной. Я хочу, чтобы ты смог меня отпустить. Многие думают, что труднее всего удержать, но на самом деле — отпустить. Знаешь, держать умеют даже новорожденные. Когда младенец хватает тебя за палец, он сжимает его, как тиски. Но отпускать — этому ему сначала нужно научиться. Ведь отпустить — значит почувствовать неуверенность, отсутствие опоры, разрыв связи.
Моника подняла судорожно сжатую ладонь и медленно раскрыла. Ее лицо при этом исказилось. Затем она подула на нее.
— Пока у меня хватало сил, я постоянно смотрела видео с тобой. Вот ты только родился, а потом, с каждым роликом, становился все старше и старше. Это происходило слишком быстро — и это правильно. Я много плакала, но это тоже, конечно, правильно. Иначе это означало бы, что между нами что-то не так.
Смонтировать для тебя этот фильм стоило мне огромных усилий, но в то же время придало мне еще больше сил. Я хотела хорошо выполнить свою последнюю работу. Свой самый важный монтаж.
На экране из простыней внезапно появилась другая больничная койка. На ней лежала мать Йонаса, но значительно моложе. Пряди влажных волос облепили ее лоб. В руках она держала белый сверток, в котором лежал младенец с красным личиком, на его голове уже виднелся легкий пушок.
Несмотря на измученный вид, на ее лице читалось облегчение — чистое, всеобъемлющее счастье.
Склейка.
Детская коляска, в ней тепло укутанный ребенок, теперь уже с большим количеством волос на голове и открытыми глазами. Мама быстро катит коляску и смеется. Йонас улыбается во весь рот.
Склейка.
Пристегнутый к животу матери, он хмуро смотрит в камеру из-под шапки с помпоном и усердно сосет большой палец, пока в лицо ему дует холодный ветер на Боденском озере.
Склейка.
Йонас неуклюже шагает по снегу, в настолько толстой зимней одежде, что похож на астронавта, совершающего выход в открытый космос. Затем он с визгом падает на спину и делает снежного ангела. Просит маму лечь рядом с ним. Она ложится, а потом щекочет его. Он с трудом поднимается и бросает в нее снежок — попадает прямо в лицо. Мама хохочет.
Сидя на складном стуле на пляже, Йонас чувствовал себя виноватым. Ему хотелось вернуть время назад и не бросать тот снежок или вытереть маме лицо.
Склейка.
Йонас в постели, кашляет, на шее шарф, рядом на тарелке лежат сухарики. Там же стоит чашка с ромашковым чаем. Мама читает ему вслух. «Маленький вампир» [21] — он очень любил эту книгу.
Склейка.
Купание в ванне с фиолетовой водой, мама намыливает ему голову шампунем, он рыдает с закрытыми глазами и в знак протеста шлепает руками по воде.
Склейка.
Йонас в слишком большой футболке левого защитника на одном из многочисленных матчей, которые его футбольная команда проигрывает с разгромным счетом. Его единственный гол — он вскидывает кулаки, прыгает, кричит от радости. И бежит к мужчине, который все это снимал, а теперь откладывает камеру в сторону, чтобы обнять сына. Кадр падает вбок, но это не имеет значения — и так видно, как они обнимаются.
Йонас оглянулся на отца. Тот так сильно прижал подушечки пальцев к вискам, как будто у него разболелась голова.
Склейка.
Сочельник, пол усеян обрывками упаковочной бумаги, Йонас спит на диване, прижавшись к матери, у которой тоже явно слипаются глаза. У него широко раскрыт рот, и он тихо храпит. Папа накрывает их обоих одеялом и выключает гирлянды на рождественской елке.