Записки из дома на песке, стр. 23

Но он был еще не готов к ней.

— Отлично! — моментально повеселела Несса. — На этой неделе как раз отменили репетицию хора. Приготовься к сюрпризу. Я что-нибудь для нас придумаю. Самой любопытно, что придет мне в голову.

«Мне тоже», — подумал Йонас, когда за Нессой закрылась дверь.

16. Бесплатное золото

На следующее утро Йонас перевел Бентье на соленый арахис.

Грецкие орехи — это прекрасно. Единственная их проблема заключается в том, что если каждый день есть прекрасные грецкие орехи, то со временем они перестают казаться такими уж прекрасными.

Он задался вопросом, почему эволюция устроила все именно так. Вряд ли для того, чтобы защитить грецкие орехи.

Пристегнув тандем к забору «Краба», Йонас оглянулся на пляж и почувствовал, что ему не хватает огоньков двадцати трех свечей. Сегодня дул сильный ветер, который стер все следы прошлой ночи: не осталось ни отпечатков ног, ни ямок от банок. Как будто ничего необычного и не происходило.

Йонас как раз собирался подняться по деревянным ступенькам к входной двери, когда из дома вышла Стелла.

— Мы уходим, — объявила она. — На пляж. Снимите обувь и носки, только тогда вы почувствуете, как песок колется и трется о ступни. Как наждачная бумага. Только так можно понять, что означает выражение «мелкий как песчинка». — Она указала на карманы куртки Йонаса. — Раз вы гострайтер, у вас наверняка есть диктофон.

Йонас снял ботинки, засунул в них носки и поставил на нижнюю ступеньку. Немного покопавшись в смартфоне, он нашел приложение-диктофон, но из-за ветра пришлось бы подносить встроенный микрофон очень близко к губам Стеллы. Можно, конечно, попросить ее саму держать телефон, но Йонас подозревал, что это не впишется в образ, в котором она собиралась шагать по песку. Стиль — это последнее, от чего Стелла могла бы отказаться.

— Хотите еще раз обсудить вчерашний вечер? Ваше отношение к скорби?

— Мое к ней отношение? Изначально это скорбь относилась ко мне так, как ей заблагорассудится. — Стелла подошла ближе к воде, где ветер дул сильнее. — Наверное, с ней дела обстоят так же, как с любовью. Даже крайне вероятно, ведь скорбь — это, в конце концов, ее полная противоположность. Как влюбленность на первых порах бывает бурной, так и начало скорби совершенно выбивает из колеи, создается ощущение, будто мир слишком мал для этого безудержного чувства. И развиваются любовь и скорбь очень похоже. То и другое все глубже вплетаются в повседневную жизнь, пока ты вовсе не забываешь об их существовании. Но временами все же на них натыкаешься. Это как нажать на нерв, отчего по всему телу пробегает боль. Раз в год я разрешаю себе задеть эту болевую точку, потому что я хочу скорбеть, потому что Густаф этого заслуживает. Но каждый день я бы этого не вынесла. Это просто слишком. Хотя смерть — явление повседневное, воспринимается она как нечто отдельное от жизни. Она — разлом в мире.

— Тогда зачем вы так с собой поступаете? Почему не оставите горе и боль в прошлом?

Стелла решительно покачала головой, заходя глубже в воду.

— Это невозможно, Йонас.

— Но почему? Должно же быть возможно.

— Это было бы все равно что отпустить Густафа.

— Но разве он не хотел бы именно этого? Чтобы его мать не страдала из-за его ухода. Он же любил вас!

— Моя голова это понимает, но сердце слепо. Вам еще только предстоит познать свое сердце, Йонас. Оно близоруко, капризно и ненадежно. И все же именно оно правит бал.

Йонас подумал о конверте, на котором мама написала его имя.

— Потому что оно сильнее всего остального?

— Именно так.

Чья-то фигура направлялась к ним вдоль берега, раздался лай. Пауль был без шляпы, но все равно жестом как будто снял ее перед Стеллой и поклонился, проходя мимо нее.

Стелла благосклонно кивнула ему с улыбкой, скорее характерной для довольной принцессы, чем для величественной королевы.

— Пауль танцует? — спросил Йонас, который сначала засомневался, не споткнулся ли старик и не теряет ли теперь равновесие.

— Что-то в этом роде.

Хороший Мальчик бегал вокруг Пауля и пытался запрыгнуть на него.

— Это что, вальс?

— И немного танго. А еще раскачивания, как в народных танцах.

— Его собственный уникальный танец.

— Как и вся его жизнь. Совершенно уникальная.

Йонас заметил, что бедра Стеллы тоже начали слегка покачиваться. В ритме, который, судя по всему, слышали только Пауль и она.

— Я видел, как вы танцуете. В фильме.

— Раньше я любила танцевать. И могу смело утверждать, что делала это очень хорошо. Мне специально оплачивали уроки классической хореографии — то есть их оплачивала кинокомпания. «Универсум Фильм». По инициативе Дитриха.

Йонас глубоко вздохнул, соль в воздухе царапала легкие.

— Ходят слухи, что он домогался актрис. В вашем случае тоже так было?

Стелла отмахнулась от его слов, как от надоедливых мух.

— Люди много чего болтают. Дитрих был мужчиной, который любил, восхищался и боготворил красивых женщин.

— Говорят, он даже шантажировал их…

— И то и дело белый слон мелькает!

Йонас мысленно покачал головой.

— Что это вообще значит?

— Рильке, — ответила Стелла, как будто это все объясняло.

— В смысле?

— Это из стихотворения Рильке. «Карусель». В Люксембургском саду. В Париже. Неважно, сменим тему. Моя автобиография — мои темы.

Рука, в которой Йонас держал мобильный, налилась тяжестью, но он не мог сдаться, не мог поставить под угрозу их хорошие отношения своим непрофессионализмом.

— Позволите еще кое-что спросить о вчерашнем дне?

— Спрашивать — ваша обязанность, Йонас. А отвечать — мое право.

Судя по всему, это означало «да».

— После такого несчастья некоторые больше никогда не смогли бы смотреть на море, но вы…

— …переехала сюда? Конечно. Не могу же я оставить Густафа одного.

— Но разве для этого обязательно было полностью бросать актерскую карьеру?

Стелла остановилась и, взглянув на Йонаса, провела теплой рукой по его холодной щеке.

— Вы слишком молоды, чтобы это понять. Знаете, актерская игра вдруг потеряла для меня всякое значение. Выступать в роли очередной гардеробщицы, танцевать с очередным графом в бальном зале, напевать веселую песенку по пути к вершине Маттерхорн. Нет, все это осталось в прошлом. Кто-то другой ушел бы в работу, чтобы отвлечься, и было бы здорово, если бы на меня это тоже подействовало. Но я бы восприняла это как предательство по отношению к Густафу, ведь только скорбь, только боль по-прежнему связывали меня с сыном.

— Как ваш муж это перенес?

Стелла снова двинулась вперед — быстрее, чем раньше. Йонас с мобильным телефоном в руках едва за ней поспевал.

— Он говорил, что у нас есть еще один ребенок, которому теперь требовалось все родительское внимание, так что нам некогда так долго скорбеть. Очень прагматично — вот как он это перенес.

— Вы еще общаетесь?

— Мы на месте.

Йонас не заметил, что они уже подошли к причалу. Стелла поднялась по ступенькам и направилась к маленькой белой беседке в конце. За ее окошками он разглядел Жеральдо, сидящего перед четырьмя мольбертами с закатами.

Не постучав, Стелла вошла и без лишних слов остановилась перед своим портретом.

На нем она выглядела как минимум на тридцать лет моложе.

— О, вы уже здесь? Я же буквально только что звонил. Правда чудесно получилось? — Жеральдо встал и приблизился к ним.

Стелла рассматривала картину с разных ракурсов.

— В «Закате № 5» что-то изменилось, — отметил Йонас.

Жеральдо кивнул.

— Особый штрих: настоящее сусальное золото! Дополнительной платы за это я не прошу. Я использовал его, чтобы достойно передать блистательность великой дивы. Это вопрос художественной чести! — Он встал за картиной и осторожно положил на нее руки. — Надеюсь, складки на платье выглядят так, как вы хотели?