Записки из дома на песке, стр. 21
— Нам есть о чем рассказать. Вы не поверите, сколько всего с нами произошло в этой жизни.
— И кто только не гостил в нашем пансионе!
— Конечно, настоящие имена гостей называть нельзя, но вы же можете их изменить.
— И мы не хотим, чтобы получилось… как бы это сказать… чересчур интимно. О слишком личном писать не нужно. Только о жизни двух женщин, которые управляют процветающим пансионом на берегу моря.
— И разумеется, о том, как мы его обустраивали. Все это — плоды нашего труда! Поэтому в книгу должны войти и фотографии.
— Мы уже отобрали детские снимки. Бритта на них такая милашка.
— И ты тоже! — улыбнулась сестре Бритта. — Настоящий маленький ангелочек.
Обе просияли, снова повернувшись к Йонасу.
— Ну, я, честно говоря, еще не совсем определился со следующими проектами… но… с удовольствием, конечно. В таком случае я лучше дам вам… — он порылся в кармане пиджака и выудил оттуда кошелек, — …свою визитку. Здесь указан мой сайт, где вы найдете дополнительную информацию. Буду рад, если вы доверите мне записать историю вашей жизни.
— То есть ее первую часть, — уточнила Имке.
— Мы ведь еще молоды. Наша жизнь — это роман-сериал. Мы наверняка еще не раз с вами увидимся.
— Как… здорово.
— Кстати, вам пришло письмо. Но оно немного странное.
— В каком смысле «странное»?
— Конверт выцветший, а адрес написан двумя разными почерками. Сами посмотрите.
— А мы пока поищем еще фотографии. Чтобы у вас был выбор! Обязательно нужно добавить что-нибудь с Дня рождения порта, когда мы нарядились русалками!
Продолжая оживленно болтать, женщины снова исчезли в гостиной, а Йонас быстро поднялся по крутой лестнице.
Письмо лежало на подушке.
Подписанное почерком матери, которая вывела на конверте его имя, и почерком отца, который добавил остальное, чтобы письмо до него дошло.
Йонас замер, не сводя глаз с письма и не смея пошевелиться, но мышцы при этом все равно так сильно напряглись, что сразу заныли.
Он не хотел даже прикасаться к бумаге.
Сегодня ему и так уже хватило путешествий в прошлое.
Он отвернулся и пошел в душ.
Затем сушил волосы феном гораздо дольше, чем нужно.
А вернувшись в комнату, по-прежнему старался держаться подальше от письма, будто оно могло на него наброситься.
И тут в памяти снова всплыло сообщение отца: «Я тоже тебя люблю, сынок! И всегда старался любить тебя за двоих».
Пришло время ответить тем же.
А это означало, что нужно прочесть письмо.
Не ради мамы. Не ради себя. А ради отца, который до сих пор жил семьей, которой уже давно не существовало.
Бумага захрустела, когда он ее развернул.
Дорогой Йонас!
Тебе исполнилось девятнадцать, и я очень за тебя рада! Это прекрасный возраст! Я в свои девятнадцать созрела для переезда из родительского дома, и, поскольку мне кажется, что ты пошел в меня, а не в своего отца-домоседа (без обид!), я уверена, что сейчас ты готов вспомнить. Меня. Я так этого хочу! Все те моменты, которые ты забыл, потому что был еще совсем маленьким и в твоей крохотной головке не хватало места, чтобы все сохранить.
Скоро ты увидишь много прекрасного: теплые моменты, счастье в чистом виде. Ты увидишь любовь ребенка к родителям и любовь родителей к своему ребенку — к тебе. Но, помимо этого, ты увидишь и меня в больнице, на белой металлической койке, которая станет моим последним пристанищем на этом свете.
Йонас тяжело вздохнул. Теперь он понял: последний подарок его матери — это фильм. Конечно, фильм, что же еще. Она была монтажером и работала в телесериалах. Ее девиз звучал так: «Только если отобрать правильные сцены, сырой материал превратится в историю, только тогда все обретет смысл».
Но как бы она ни монтировала собственную жизнь, финал все равно не имел смысла.
Йонас снова опустил взгляд на лист бумаги в руках, слегка пожелтевший по краям. Буквы в следующей строке наклонялись то в одну, то в другую сторону, словно их гонял беспокойный ветер.
Когда ты был маленьким, я не хотела, чтобы ты видел меня такой — увядшей, как лист, который вот-вот упадет с дерева. Поэтому наши встречи неизменно проходили только в той уютной комнате, где на столах с моющимися столешницами стояли букеты цветов. Мы пили кофе, а ты — какао. Хотя на самом деле я тоже не пила кофе, просто притворялась, потому что мой организм его больше не переносит.
Раньше мне всегда удавалось собраться с силами на полчаса, но теперь уже не получается. Я стала для этого слишком слаба.
А значит, пришло время прощаться с тобой.
Еще раз обнять тебя и прижать к себе из последних сил, которые у меня еще остались. Скоро ты придешь в последний раз, и ради этого меня специально красиво нарядили. Одна из медсестер меня накрасила, чтобы я выглядела так, какой ты должен меня запомнить.
В фильме ты увидишь, как я выглядела на самом деле.
Теперь ты достаточно силен, чтобы помнить и об этом. Ты мой большой мальчик, и этот фильм — мой последний подарок тебе.
Как бы я хотела быть рядом с тобой. Как бы хотела поддерживать тебя, когда тебе нужна моя помощь. Это страшнее всего. То, что я больше не смогу быть твоей мамой.
Расстояния между буквами стали больше, они перестали лежать на одной линии и начали разбегаться по бумаге.
Я пишу тебе это письмо, чтобы ты как следует подготовился к просмотру фильма. Налей себе горячего молока с медом, как я всегда делала тебе раньше. Добавь немного корицы. И не забудь к нему печенье — слоеные ушки, которые ты так любишь.
Тогда будет казаться, что я с тобой.
Обещаешь?
Йонас опустился на пол и закрыл глаза.
Стелла услышала скрип тандема Йонаса еще издалека — он походил на крики раненой чайки.
— Вы опоздали! — крикнула она, пока парень в темноте пристегивал велосипед к забору.
Вдоль морского берега были расставлены открытые стеклянные банки с чайными свечами. Ветер то и дело протягивал к ним холодную руку, чтобы задуть пламя. Некоторые из свечей уже погасли.
Запыхавшись, Йонас подбежал к Стелле Дор.
— Простите, я…
Она подняла руку.
— Никаких извинений! Жизнь для них слишком коротка. Особенно если они неискренние.
Хотя Стелла видела, что молодой человек говорит искренне, сейчас она не желала слышать оправданий. Напротив, ей хотелось немного уколоть Йонаса. Ее задело его поведение, и, даже если на то были веские причины, это причиняло боль.
Особенно сегодня, когда она была уязвима, как тонкий пергамент, и не могла ни от чего защититься.
Йонас достал что-то из кармана куртки и протянул ей.
— Грецкие орехи? Зачем вы даете мне грецкие орехи? У вас, молодых, теперь так принято? Вести себя неподобающим образом?
— Нет, просто… Ну, на автобусной остановке, там…
— И то и дело белый слон мелькает!
Йонас подошел к одной из свечей, и в его глазах отразились многочисленные язычки пламени.
— Вы их все… Сколько их?
— Двадцать три. По одной на каждую церковь в городе. — Стелла направилась к свободному пространству посреди горящих свечей. — Я потом все вам объясню. А сейчас мне нужно немного побыть наедине с собой.
Женщина повернулась к нему спиной, глядя на темное море, которое сегодня тихо шелестело, а волны были словно из пуха.
Йонас ждал.
И, лишь много раз глубоко вздохнув, Стелла снова заговорила.
— Мой сын Густаф погиб ровно в этот день в этом море. Тогда было необычайно жаркое бабье лето.
Йонас огляделся. Несмотря на окружавшие их огни, пляж вдруг показался ему гораздо темнее.
— Не здесь, не конкретно на этом участке пляжа, но недалеко отсюда. — Стелла покачала головой. — Нет, не совсем так. Он умер в больнице, но именно здесь произошел несчастный случай, во время купания. Здесь Густаф потерял сознание и больше не очнулся.