Записки из дома на песке, стр. 11

— Я прикрываю тылы.

— Только не начинайте шутить. От смеха одни морщины.

Йонас считал, что от смеха любое лицо становится красивее, но вступать в дискуссию на эту тему со Стеллой Дор точно не собирался.

— Вот это, — объявила актриса, остановившись перед первым деревом, — Врата изврата.

Йонас прищурился.

— Простите, но я не понимаю.

— Так местные жители называют это место. Потому что именно здесь обычно прятались извращенцы! Ведь после того, как с выгулом собак ничего не вышло, бургомистр превратил его в нудистский пляж. Но обнаженные люди меня тоже не пугают. Все мы обнажены, просто не все это показывают. Мы с вами оба прямо сейчас стоим обнаженные, просто через одежду этого не видно.

— Весьма нетривиальный взгляд на вещи.

— А вы все-таки умеете делать комплименты! — На лице Стеллы мелькнуло нечто похожее на улыбку, но исчезло, не успев образовать морщинку. — Некоторое время ничего не происходило, а потом мне вдруг заявили, что павильон сгнил. Не пойми откуда всплыла экспертиза, и мой дом официально признали аварийным. В отличие от двух идентичных павильонов той же конструкции, которые к тому же еще и постарше моего.

— Вы не похожи на женщину, которая готова мириться с такой бесцеремонностью.

Стелла Дор кивнула, но как-то беспомощно, что для нее было совсем непривычно.

— Я обратилась к адвокату, который подтвердил, что муниципалитет находится в своем праве и что скоро они натравят на меня полицию. Поэтому у нас не так много времени. Муниципалитет лжет, но делает вид, что действует по закону. Ложь — самое распространенное преступление. Вот только это не делает ее менее отвратительной.

— По крайней мере, в автобиографиях никогда не лгут. — Йонас хотел вставить ироничный комментарий — он часто так делал в неловких ситуациях. Однако чаще всего от этого становилось еще более неловко. — Да, мы напишем правду. Даже если кому-то не захочется ее слышать. Или поверить в нее. Но это правда, единственная. — Голос Стеллы Дор с каждым словом становился все тише, словно кто-то постепенно убавлял громкость.

— Во всяком случае, теперь я снова смогу беспрепятственно передвигаться по вашему дому, — нарушил молчание Йонас. — Спасибо за разъяснение.

Стелла Дор посмотрела ему в глаза.

— Лучше бы вы спросили меня. Знаю, говорят, что за спрос не бьют. Но это тоже ложь. Часто это требует преодоления себя, а цена за неправильный вопрос может быть очень высокой. Но и не задавать вопросов тоже дорого обходится. Всегда. Цена за это — понимание.

По возвращении в «Краба» произошло нечто совершенно необычное: Стелла Дор начала скакать на месте.

— Абсолютно надежно, видите? Он пережил бы даже ураган.

Йонас с трудом сдержал улыбку. Стелла Дор впервые перестала быть воплощением элегантности.

Напрыгавшись, она удовлетворенно кивнула, подошла к сахарнице, вытащила из нее листок и, взглянув на записи, рассказала о своих дедушке и бабушке, которые были сельскими жителями и у которых она проводила все школьные каникулы, поскольку родители не могли себе позволить поездки в отпуск. Ее бабушка продавала анютины глазки на рынке, а дедушка работал на открытом буроугольном карьере. Тяжкий труд, который нанес вред его сердцу.

Они заключили брак по расчету, как это было принято в те времена. Любовь считалась не обязательным условием, а лишь бонусом, достававшийся лишь некоторым по счастливой случайности. Но надеяться на это не следовало. Однако гораздо больше, чем о своих дедушке и бабушке, Стелла Дор рассказала про деревенский пруд, где проводила каждую свободную минуту. Она достала желтый листок из автобиографии немецкой пловчихи Франциски ван Альмсик под названием «На поверхность» [10]. Бумажка оказалась исписана до последнего миллиметра. Кроме нее, Стелла отыскала сложенную инструкцию к краске для волос, лежавшую среди шампуней на полке в ванной, в которой речь шла о ее первом прыжке с трехметровой вышки в открытом бассейне. И наконец, из ящика тумбочки была извлечена исписанная бумажная салфетка — помимо заметок, Стелла нарисовала на ней свой значок по плаванию. Благодаря врожденному таланту она получила его очень быстро и впоследствии даже стала спасателем.

Только в этот день Йонас заметил, что в «Крабе» повсюду торчат листочки. Во время коротких перерывов между набором текста он предпринял небольшие вылазки на кухню и в ванную; а пока Стелла Дор курила на террасе, мельком заглянул в маленькую спальню. Записки было не только видно, но даже слышно: они шелестели, когда по «Крабу» гулял легкий сквознячок, или хрустели, когда менялась температура.

На холодильнике под магнитами висело столько разноцветных листочков, что он напоминал клоуна в лоскутном костюме на карнавале в Кёльне.

Однако большинство бумажек выглядывало из коллекции автобиографий, которую собрала Стелла, ведь, читая о жизни других, часто сравниваешь ее со своей собственной. Будь то Мишель Обама, Агата Кристи, Боб Дилан, Бенджамин Франклин, Нельсон Мандела или Карл Цукмайер — Стелла, по-видимому, прочла бесчисленное количество жизней и в каждой из них нашла частичку себя.

Записки с воспоминаниями Стеллы находились и в коробках с печеньем, и между махровыми полотенцами или диванными подушками, и за маленькими рамками для фотографий на полках. По-видимому, в этом доме не должна была потеряться ни одна крупица памяти.

Весь день они провели, вспоминая все, что связано с водой. Стелла Дор рассказывала об отпуске на Корфу, об олимпийском бассейне в Мюнхене, о бассейне «Тинсайд» в Плимуте. При виде некоторых записок она, казалось, содрогалась под тяжестью мыслей, которые они пробуждали, другие же приносила с гордостью, словно бриллианты, которые сама извлекла из угля и которые придали блеск ее жизни.

— Знаете, — сказала Стелла, держа в руках конверт, исписанный едва различимыми фразами, — наши воспоминания подобны фотоальбому, из которого с каждым годом исчезает все больше снимков. — Она покрутила листок бумаги в руке. — А цвета тех, что остаются, постепенно блекнут — peu à peu [11]. И только когда об этом говоришь, они на мгновение возвращаются.

— И мы их сохраняем.

Стелла Дор не стала добавлять, что цвета возвращаются особенно яркими, когда делишься воспоминаниями с тем, кто пережил их вместе с тобой. Помнишь, как тогда на ярмарке продавали липкий турецкий мед? А ты не забыл проповедь пастора Крамера, во время которой старушка Пальм громко храпела в первом ряду? Наш первый поцелуй — я до сих пор чувствую его на губах, а ты?

Но со временем людей, с которыми можно разделить воспоминания, становится все меньше. Один за другим они умирают, и в итоге вы остаетесь наедине с образами. И тогда уже невозможно смотреть на них, не ощущая тьмы по краям.

— Вы до сих пор любите плавать? — полюбопытствовал Йонас, чтобы закрыть эту главу жизни Стеллы Дор.

— Конечно, — отрывисто ответила она. — Почему нет?

Стелла поднялась, с громким скрипом отодвинув стул.

— На сегодня хватит, я устала.

— Вспоминать — это почти как пережить все заново, не так ли?

— И то и дело белый слон мелькает [12].

Йонас не понял, что означала эта реплика, но почувствовал, что заканчивалась она жирной точкой, не допускающей ответа.

Он аккуратно собрал вещи. Погружение Стеллы в воспоминания вновь взбудоражило и его собственные, зарытые в илистом дне подсознания. Вспомнилось решение бросить учебу, а также то, как он пытался объяснить это отцу, который уже самого себя не помнил из-за растущих расходов на ресторан.

И конечно же, пропасть в его жизни. Как только воспоминания Йонаса уносились слишком далеко в прошлое, перед ним непременно появлялась она. Как будто все, что происходило до и после, сводилось к этому единственному моменту.