Город падших ангелов (СИ), стр. 54

Нужный автобус подошел быстро — старая желто-оранжевая развалюха с номером 53 на лобовом стекле. Я зашел и рассчитался за проезд. Мне очень повезло, что здесь можно было заплатить наличкой водителю — просто опустить деньги в специальный ящик рядом с ним. Стоило это удовольствие доллар и десять центов. Большинство пассажиров рассчитывалось специальными жетонами, или, как их здесь называли, токенами. Это выходило дешевле — четыре жетона можно было купить за четыре бакса, сэкономив по десять центов с каждой поездки. Но покупать их надо было заранее, чего я, естественно, не сделал.

Прошел по салону и сел на одно из немногочисленных свободных сидений. Удивительно, но даже стоя ехать не пришлось. Огляделся вокруг — компания пассажиров подобралась колоритная. Полдюжины молодых мексиканцев в белых майках на задних сиденьях что-то шумно обсуждали, несколько черных женщин в цветастой одежде были разбросаны по салону яркими пятнами. Много чернокожих и латиносов в рабочей одежде, как и я, ехали зарабатывать деньги. К моему удивлению, белых было очень мало — пара мужчин да несколько пенсионеров. Все-таки в размазанной на многие сотни квадратных километров одноэтажной застройке Лос-Анджелеса и прилегающих городков, машина была не роскошью, а жизненной необходимостью.

В воздухе висела тяжелая смесь из ароматов пота, одеколона, мексиканской еды и еще чего-то старого и дряхлого. Внезапно я почувствовал отчетливый запах табачного дыма — похоже, какой-то придурок курил прямо в задней части салона, хотя формально это было запрещено.

По-хорошему, нужно было подойти и выписать ему штраф, но у меня совершенно не было настроения с самого утра бодаться с идиотами по столь незначительным поводам. К тому же штраф за это нарушение смешной, и сам по себе вряд ли чему-нибудь научит этого придурка. Гораздо эффективней было бы подойти, выписать ему вместо штрафа пару зуботычин и выкинуть из салона на ближайшей остановке. Но этим хотелось заниматься еще меньше.

Многие в автобусе спали, прислонившись головами к стеклам или спинкам стоящих впереди кресел. Мне очень хотелось к ним присоединиться, однако я отчаянно боялся проехать свою остановку.

Через час тряски в душном салоне, от запахов в котором меня уже начало подташнивать, я все же добрался до нужной точки. Узнал ее чисто визуально — Соко нередко доезжал досюда на автобусе. Так что я вышел на остановке у перекрестка Южного Бродвея и Флоренс — она располагалась очень удачно, так что уже через семь минут я поднимался по ступеням участка.

Пешая прогулка помогла немного проветриться после душного автобуса, и я, кажется, даже почувствовал себя получше — головная боль начала отступать. Вошел в здание, поздоровался с дежурным и направился в кабинет. На входе в нашу с коллегами обитель развернулся, глянул на часы на стене — без пятнадцати восемь. Нормально, пришел заранее. А то я боялся опоздать с непривычки — кто их знает, эти автобусы.

Повернулся на каблуках и поймал на себе три очень странных взгляда. Свонсон, Кросман и Домингес уже сидели на своих местах и смотрели на меня… очень пристально. А Том, как мне показалось, вообще откровенно враждебно. Это еще что за новости? Я сделал было шаг в их сторону, но тут меня кто-то схватил за локоть и потащил прочь из кабинета.

Я оглянулся и увидел Ника, который сосредоточенно вел меня в коридор. Я не стал сопротивляться и пошел за ним. Когда мы отошли на несколько шагов от двери кабинета, он повернулся, посмотрел на меня и прошипел:

— Майк, какого хрена ты натворил⁈

Я аж опешил от его напора. Когда и что я успел натворить?

— Ты о чем вообще? — спросил я.

— Это ты мне расскажи, о чем я! — ответил он громким шепотом, оглянулся вокруг и понизил голос. — Я пришел пять минут назад и сразу встретил в коридоре Левандовски. Майк, он в бешенстве. Сказал, чтобы как только ты объявишься, немедленно шел к нему.

Вот это новости. И что же я такого успел натворить-то? О том, что я проснулся в помойке, он знать точно не мог. Что-то из моего расследования после передачи дела прокуратуре просочилось? Из соседнего участка доложили, что я был дома у Кэрол? Вполне возможно.

Но это не повод прямо-таки рвать и метать, а судя по лицу Касселса, Левандовски не просто рассержен, а действительно в ярости. Ник всегда с уважением отзывался о своем лейтенанте, но сейчас он как будто даже… напуган?

По моей спине пробежал холодный пот — неужели какие-то мои следы все же нашли в доме Крауза? Вроде бы я уничтожил все, что могло вывести на меня — не трогал ничего руками, стер все отпечатки и потожировые следы… А что если не все? Мне стало действительно не по себе — если коллеги из отдела убийств заявят, что это я расправился с Краузом, то в свете последних событий доказать, что это был кто-то другой, будет очень сложно.

Я глубоко вдохнул, выдохнул. Нужно успокоиться. Шансов на то, что дело именно в этом, почти нет. Иначе меня бы первым делом вызвали в лабораторию, взяли бы образцы волос, отпечатки обуви сняли… Нет, тут что-то другое. Но что?

Касселс выжидательно смотрел на меня. И я ответил ему почти правдиво:

— Ник, я понятия не имею, что могло взбесить Левандовски. Да, я нарушил его распоряжение и продолжил искать улики против Гольдберга. Но не делал ничего такого, что выходило бы за рамки простого выговора.

Ник посмотрел мне прямо в глаза долгим взглядом, после чего покачал головой.

— Майк, думай. Все очень серьезно. Я его таким злым еще никогда не видел, даже сразу после ранения на операции. Он когда говорил, чтобы ты сразу шел к нему… в общем, он это сказал таким голосом, как будто велел твою голову на пике принести. Я понятия не имею, что ты натворил, но лучше не задерживайся и иди к нему, а по пути подумай, что все-таки могло случиться. И постарайся сообразить, как выкручиваться из этого дерьма.

По напарнику было видно, что он очень переживает — Ник действительно верил в то, что говорил. Я похлопал его по плечу и сказал:

— Хорошо, спасибо, что предупредил. Пойду я тогда. Постараюсь вернуться с головой на плечах, а не на пике, — слабо улыбнулся я, но Ник ответил мне серьезным взглядом, мою шутку не поддержал.

— Удачи, — только и сказал он.

Я кивнул и пошагал на второй этаж. Шел нарочито неспешно, изо всех сил перебирая варианты того, чем мог спровоцировать такую реакцию Левандовски. Однако даже когда я остановился перед дверью его кабинета, никаких дельных мыслей у меня так и не возникло.

Я выдохнул и постучал. Услышал из кабинета тихое «войдите», и уже по одному этому слову понял, что Ник был прав — легким этот разговор не будет.

— Доброе утро, сэр, — поздоровался я.

Сидящий за столом Левандовски лишь окинул меня холодным взглядом и кивнул на стул напротив него, приглашая сесть. Я опустился на сиденье и посмотрел на лейтенанта. Тот поймал мой взгляд, и несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. А потом он сложил руки в замок на столе и спросил:

— Ты ничего не хочешь мне объяснить?

Какого ответа он ждал на этот вопрос? Я не знал, поэтому и отвечать на него с моей стороны было бы глупо — шанс угадать, что именно он имеет в виду, крошечный, а вот вариантов утопить себя еще сильнее у меня предостаточно.

— Никак нет, сэр, — ответил я и добавил: — Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Не понимаешь, что я имею в виду… — тихо повторил за мной лейтенант, а потом вдруг открыл одну из папок, лежащих на столе, достал оттуда какую-то бумагу и буквально швырнул ее в мою сторону — она проехалась по столу, сдвинув несколько документов. — Тогда объясни мне, что это, на хрен, такое, — потребовал Левандовски, не повышая голоса, но таким тоном, что лучше бы он орал.

Я поднял бумагу, и она, к моему удивлению, оказалась газетой «Los Angeles Herald Examiner» — местным таблоидом, если верить памяти Соко. Я поднял ее и прочитал заголовок на первой полосе:

«ПРЕДАТЕЛЬ В ПОГОНАХ: ТОТ, КТО ДОЛЖЕН БЫЛ БОРОТЬСЯ С ПОРОКОМ, САМ ПОГРЯЗ В НЕМ»

Сперва я ничего не понял, но когда опустил глаза чуть ниже, моя челюсть начала стремительно опускаться вниз. Потому что прямо под заголовком была фотография. Моя фотография. Вот только такого фото существовать просто не могло.