Город падших ангелов (СИ), стр. 52

Дашка проскальзывает в дверной проем, обегая меня, неся под мышкой своего любимого плюшевого медведя.

— Ва-а-у! — протягивает дочь. — И у меня будет своя комната?

Я улыбаюсь, глядя на нее, и киваю.

— Как здорово! — восклицает Дашка и несколько раз быстро кружится вокруг своей оси, держа медведя за лапы.

— Папа, можно, можно? — дочь смотрит вглубь коридора — туда, где уже ждет ее новая комната.

— Конечно, — отвечаю я, и Дашка пулей исчезает из виду.

А я чувствую на своих плечах чьи-то руки. Это Ленка догнала нас и нежно обняла меня со спины. Да, за эту квартиру нам еще тридцать лет платить ипотеку. Но почему-то на душе крепнет чувство, что все будет хорошо.

Картинка вновь потеряла четкость, превратившись в сменяющие друг друга обрывки образов: супермаркет, парковка, «Веста». Ленка и Дашка с пакетами. ТТ с глушителем в окне машины. Лес и яма, которую я копаю. Убитый ударом лопаты бандит. Тупая боль в груди, словно от удара ногой. И кровь, насквозь пропитавшая рубашку.

Я вдруг поднял глаза и увидел стоящих в лесу жену и дочь. Они что-то кричали мне, но я не слышал их голосов — лишь видел движения губ. Мои девчонки призывно махали руками, словно звали меня за собой.

А ведь получается, что я умер. Нет, не тогда в лесу — с этим я давно смирился. Во второй раз. И теперь…

Мысль пришла в голову, как удар током. Если я мертв, значит и девчонки?..

Но как же так? Неужели я не добил одного из бандитов? Или Ленка с Дашкой потерялись в том лесу, и не смогли найти дорогу к людям?

Получается, я погиб зря? Не справился, не спас…

Нет, этого не может быть. Не может! Я точно знаю, что успел. Мои девочки не могли…

Голову пронзила вспышка дикой боли, и у меня перехватило дыхание. Грудь сдавил спазм, и как бы я ни старался, воздух отказывался наполнять легкие. Мир перед глазами начал гаснуть.

Резкий вдох полной грудью сменился хрипом, а после — захлебывающимся кашелем. Вместе с кислородом в горло ворвались мерзкие ароматы гниения и кислятины, а еще, кажется, муха. Я с трудом сдержал рвотный позыв, со второго раза сумев выровнять дыхание.

Перед глазами плавали красные пятна вперемешку с черными точками, а каждая попытка переместить взгляд отдавалась взрывом боли в затылке, из-за которого перед глазами поверх красных пятен рассыпались оранжевые искры. Я прекратил бесплодные попытки что-то разглядеть, вместо этого зашарив руками вокруг.

Стали понятны две вещи. Во-первых, я лежу на спине. А во-вторых, подо мной что-то гладкое и шуршащее. И кажется, на этот раз я уже знаю, что это. Ну что за гребаные флешбэки?

И в этот момент мне пришла в голову мысль, от которой головная боль отошла на второй план, а по спине пробежали крупные мурашки. Через все это я уже проходил. Неужели опять? Неужели все-таки погиб, и меня снова забросило в чье-то тело?

Нет-нет-нет, только не это! Сара, Роуз, Ник — им все еще угрожает опасность.

План спокойно прийти в себя и начать выбираться, когда зрение прояснится, был мгновенно отброшен. Я резко сел, и чуть было не заорал в голос — голова взорвалась такой болью, словно по ней со всего маху вдарили молотком. Я застонал и скрючился, красные пятна перед глазами стали больше, полностью перекрыв только начавший проясняться обзор.

Тогда я пошел по другому пути — ощупал сперва свои руки, но мне это ничего не дало. Соко не носил колец, часы взамен разбитых я так и не купил, шрамов я на его руках тоже не помнил, да и пальцев, слава Богу, был полный комплект. Я стал щупать дальше и руки уткнулись в рукава куртки — явно кожаной. Однако это тоже ни о чем не говорило.

И тут в голове мелькнула первая здравая мысль с момента пробуждения. Я сунул руку в нагрудный карман. И нащупал его. Жетон. Чужой жетон, за месяцы в этом теле уже ставший моим.

Я жив. Я, черт возьми, жив, и я все еще Майк Соко. А значит, еще ничего не кончено.

Я сел, уперевшись локтями в бедра, положил гудящую как колокол голову на ладони и принялся ждать, пока зрение прояснится.

Много времени это не заняло — от силы минуту. Достаточно было просто перестать паниковать, чтобы время вернуло себе привычный ход, перестав ощущаться в стократном замедлении.

Я осторожно огляделся и увидел вокруг себя именно то, что и ожидал — гребаную помойку. Да они что, мать их, издеваются? У них это какая-то местная традиция — детективов на помойку выбрасывать? Совершенно не к месту вспомнилась шутка о том, что в России прозвище «мусор» применительно сотрудникам органов на самом деле произошло не от русского обозначения бытовых отходов, а от английского сочетания «my cop» — мой полицейский. Мда, вот уж действительно — ирония.

Я осторожно вылез из бака, охлопал карманы. И больше всего удивился, нащупав в кобуре пистолет. Вытащил, проверил — да, моя родная Беретта. Вынул магазин — патронов не было. Я аж подвис. Это зачем кому-то понадобилось красть у меня патроны, при этом оставив пистолет? Передернул затвор — тоже пусто. Бред какой-то.

Продолжил проверять карманы, нашел бумажник. Достал, открыл — деньги были на месте, права тоже. Стал проверять дальше — пачка стяжек, пейджер, всякая мелочевка… Да вообще ничего не пропало, кроме патронов из пистолета. Даже запасные магазины и те я сам выложил в бардачок «Шеветта».

Стоп. «Шеветт». Ощупал карманы еще раз — ключей от машины не было. Вот ведь холера. Так, нужно понять, что вообще случилось, и тогда станет ясно, что делать дальше.

Что последнее я помню? Я забрал из мотеля представителя «Камелота», который скрывался там от людей Гольдберга. А по пути в участок из долины Сан-Фернандо мне стало плохо.

Понимание пришло резко. Вода. Бутылочка, которой меня угостили, потому что в номере было жарко. Этот ублюдок Стэплтон меня отравил.

Я попытался вспомнить, был ли характерный хруст новой крышки, когда я открывал бутылку. И, естественно, не смог — я был слишком сосредоточен на разговоре, чтобы обратить внимание на такую мелочь.

Значит, эта паскуда работает на Гольдберга. А как стройно заливал — пропали коллеги, вспомнил мое лицо по статье в газете… Да люди Гольдберга и слили ему всю инфу про меня, а он просто придумал красивую легенду. И я тоже хорош — столько лет в уголовном розыске, а попался как щенок сопливый.

Покачал головой, и этот жест отозвался болью в затылке. Ладно. Теперь мне нужно понять, где я нахожусь, и сколько сейчас времени. Посмотрел на небо — оно было полностью черным. Значит сейчас, очевидно, ночь. Но какая ее часть?

Я вышел из переулка, огляделся. Ну хоть не в ту же самую помойку выбросили. Хотя… В таком случае я бы хоть знал, как до дома добраться. А сейчас…

Обратил внимание, что на улице подозрительно светло. Не в том смысле, что рассвет начинался, а в том, что фонарей было много, и они горели все, а не через один, как я привык. А значит, я либо где-то недалеко от центра Лос-Анджелеса, что, откровенно говоря, странно… Либо я вообще не в Лос-Анджелесе, что совсем уж сомнительно.

Пошел по улице наугад в поисках какой-нибудь таблички с адресом. Дошел до ближайшего перекрестка и увидел там классический для этих мест угловой синий указатель. На одной его стрелке была надпись «Хайперион-авеню», на другой — «Дель-Мар-авеню». Напряг память Соко, и если вторую улицу он не знал, то первую вспомнить все же удалось. Вот только понятнее от этого не стало.

Это я что, блин, в Восточном Голливуде? А какого черта я здесь делаю? В моей картине мира отравленного копа выкидывают либо рядом с тем местом, где он вырубился, либо везут в какое-нибудь захолустье, чтобы не сразу нашли. Какой дурак будет забирать похищенного с окраины и тащить его практически в центр города? Я ведь вырубился… да милях в пятнадцати отсюда, пожалуй, если я правильно запомнил ориентиры. Ситуация все больше походила на какой-то сюрреалистический бред.

Начнем с основного — с целей тех, кто это сделал. Если меня хотели убить, то почему я жив? Думали, что я сдохну сам от яда из бутылки? Возможно. Но на хрена тогда везти меня через половину города к этой мусорке? Бросили бы прямо в машине, ну или на крайняк где-то рядом с местом, где я отключился — так бы дольше искали.