Провинциальный остеопат. Том 2 (СИ), стр. 42

— Ну и чего там? — не выдержал отец после первых десяти минут.

Я убрал руки от его поясницы и впервые за два дня почувствовал, как внутри слегка отлегло.

— Там очень много работы, — честно ответил я. — Но знаешь, пап…

— Что?

— Много работы — это хорошо. Это значит, есть куда шагать.

Пускай, без Системы, способной предложить альтернативный вариант лечения, убрать грыжу или вылечить секвестрацию не смогу, но уменьшить мышечный спазм, освободить окружающие ткани и снизить давление на нервный корешок — вполне. По крайней мере, с наличием снимков МРТ и повышенной чувствительностью рук, у меня появился хоть какой-то шанс помочь отцу.

Следующие два дня слились для меня в один длинный и выматывающий сеанс, разбитый на короткие перерывы для сна, еды и постоянной работы. А ведь ещё и Ане нужно было уделять немного времени. Правда, мы виделись всего пару раз и то урывками, когда она забегала в гости попить чаю. И то её всё время утаскивала мама на поболтать и рассказать ей о том, каким я был в детстве.

Даже седьмого января, на Рождество, когда все ещё наслаждались праздниками, я продолжал работать. Поднимался раньше родителей, готовился, выполнял большинство дел по дому, а затем после завтрака проводил первый сорокаминутный сеанс.

За один подход исправить накопившееся изменения было невозможно. Организм отца слишком долго жил в режиме постоянной защиты, поэтому даже после успешной работы мышцы через несколько часов пытались вернуться в привычное положение. Приходилось снова и снова напоминать им, что держать поясницу каменным панцирем не стоит.

Я начинал с поверхностных тканей, медленно освобождал поясничную фасцию, а затем переходил глубже. Там уже занимался проработкой мышечных тяжей, не позволяющих тазу двигаться свободно. Правда, стоило волокнам напрячься сильнее или нервному корешку отозваться едва заметным импульсом, как тут же останавливался. Одно лишнее движение или малейшая ошибка могли превратить попытку помочь в поездку на скорой.

На второй день основное внимание пришлось уделить грушевидной мышце. Она располагалась глубоко в ягодичной области и проходила рядом с седалищным нервом. Из-за многолетнего перекоса таза мышца находилась в постоянном спазме и дополнительно раздражала нерв, который и без того пострадал в пояснице.

Получалось своеобразное двойное сдавливание. Сверху на корешок давили воспалённые ткани возле диска, а ниже его пережимала напряжённая мышца. Я работал медленно, короткими надавливаниями, усердно добиваясь момента, когда ткань перестанет сопротивляться. Следующим шагом переходил к крестцу, растягивая мышцы и пытался вернуть хотя бы часть утраченной подвижности крестцово-подвздошному сочленению.

— Ногу подними, — попросил я после очередного сеанса.

Отец лежал на спине и недоверчиво смотрел на меня.

— Сам?

— Сам, — ответил я. — Только колено не сгибай.

Ещё пару дней назад прямая нога начинала дрожать примерно на тридцати градусах, а затем появлялась резкая стреляющая боль, уходившая от поясницы к пятке. Теперь отец медленно поднял её значительно выше и остановился только тогда, когда угол приблизился к пятидесяти градусам.

— Тянет, — сквозь стиснутые зубы признался он. — Но в ногу почему-то не стреляет.

Это был простой тест, но на самом деле, он сказал мне многое. Чем выше пациент мог поднять выпрямленную ногу без резкой боли, тем меньше раздражался седалищный нерв. Грыжа осталась на месте, но ткани вокруг неё постепенно переставали сдавливать корешок.

После этого я занялся подвздошно-поясничной мышцей, самой глубокой структурой, соединяющей поясницу с бедром. Годами она удерживала отца в слегка согнутом положении, не позволяя полностью распрямиться. Добраться до неё было непросто даже с новообретённой на месяц чувствительностью. Поэтому в какой-то момент решил, что лучше не рисковать, и принялся работать через живот и бок, постоянно контролируя реакцию тканей. В завершение проводил мягкое вытяжение поясничного отдела вдоль оси тела. Здесь приходилось работать ещё аккуратнее и медленно растягивать, увеличивая расстояние между позвонками.

И меня порадовало то, что впервые за очень долгое время отец ночью ни разу не просыпался и не глотал таблетку, заранее подготовленную со стаканом воды на прикроватном столике.

Утром он даже ел заметно бодрее, оставив обезболивающее лежать на месте.

На третий день я решил переключиться с самой спины на нервную систему целиком. Хроническая боль годами заставляла организм находиться в состоянии тревоги. Даже когда отец лежал неподвижно, его дыхание оставалось поверхностным, и плечи были напряжены. Я усадил его на массажный стол, затем уложил на спину и подложил пальцы под основание черепа.

Краниосакральная коррекция вещь сложная, особенно учитывая, что я практически не двигал руками. Вся суть состояла в том, чтобы прислушиваться к медленным колебаниям тканей, которые передавались вдоль оболочек спинного мозга до самого крестца. Речь шла не о том, чтобы буквально разгонять спинномозговую жидкость пальцами, нет. Больше помочь окружающим структурам расслабиться и перестать ограничивать естественные движения нервной системы.

Через двадцать минут дыхание отца стало глубже. С лица постепенно уходила привычная серость, а щёки даже местами порозовели. Это было знаком, что процесс работает, вот только до конца ещё было далеко.

Финальный сеанс в последний день перед их отъездом занял у меня почти час. Я повторил работу с поясничной фасцией, крестцом и мягким растяжением тканей на месте, где находилась грыжа. С помощью этого мне удалось немного уменьшить отёк, достаточно для того, чтобы корешок больше не находился под постоянным давлением. Теперь воспалённые ткани практически не соприкасались с нервом и раздражали его при некоторых движениях.

— Встань и попробуй пройтись, — устало выдохнул я, когда с терапией было покончено.

Отец медленно поднялся со стола, взял трость и прошёл от окна до двери. Он шёл всё ещё осторожно, но шаг стал заметно шире.

— Ну как? — спросил я, внимательно наблюдая за тем, как отец перестал подволакивать левую ногу.

— В пояснице ломит, если долго стою, — ответил он неуверенно. — Нога слабая какая-то, но стрелять почти перестало.

Был бы у меня сейчас интерфейс, смог бы оценить точную цифру, насколько уменьшилась боль, но по тому, как шаг стал шире и по словам отца, сделал бы ставку примерно на процентов семьдесят. Вот только это всего лишь временная заплатка, призванная подарить время для поиска денег.

Боль обязательно вернётся, причём вернётся такой, как и была, а может, и станет сильнее. Однако отец некоторое время сможет немного выдохнуть, а к тому моменту, как это произойдёт, я должен буду успеть оплатить ему операцию.

Не полная победа, как бы мне хотелось, но всё-таки хоть какая-то.

Вечером родители начали собираться на вокзал. Мама укладывала вещи в свою любимую клетчатую сумку и переживала, что не смогла привезти ещё больше еды. Вот только дело в том, что пирогов, пирожков и деревенского сала хватит, чтобы в ближайшие дни кормить всю комнату в общаге.

Отец стоял в прихожей, опираясь на трость, но теперь держал её скорее для страховки. Его лицо стало спокойнее, а в движениях постепенно исчезала постоянная готовность к болевому приступу. Организму понадобится несколько дней, чтобы привыкнуть к новым ощущениям, так что он справится.

— Ну, вот и всё, — сказала мама, закрыв сумку с вещами. — Хотелось бы погостить у тебя подольше, сынок, но мне пора возвращаться на работу, а отцу тоже нельзя подолгу отсутствовать.

— Пошли, мам, — сказал я, натягивая улыбку. — Мы пока ещё не прощаемся.

До вокзала мы добрались без особых приключений. Правда, на этот раз отец уже не заваливался на бок при каждом повороте маршрутки и лишь изредка менял положение ноги, когда та начинала затекать. Исчезла и испарина со лба, а лицо стало немного светлее. Мама тоже это заметила, но ничего не говорила, так как боялась сглазить.