Порочный круг. (Не)беги от меня (СИ), стр. 7

Одежды нет на обоих. Это бесстыдство и красоту момента фиксируют зеркала. Но я, как и хотелось до этого, опускаю взгляд ниже и своим вскруженным, ушатанным сознанием пытаюсь застопориться на единственно важном — его глазах.

Хочу запомнить их выражение в момент, когда Громов во мне. Хочу попытаться зафиксировать в памяти момент его оргазма.

Он испепеляет собой. Вспарывает своими толчками моё нутро. Разрушает. Оседает так глубоко на всех незримых слоях, как раньше никого никогда не впускала. Выворачивает всю мою душу до стонов, до криков, которые физически нельзя контролировать. Иначе они разорвут тебя в клочья. Сначала внутри, после снаружи.

Пытаюсь якориться на остатках сознания. Пытаюсь удержаться и смотреть, не закрывая глаза..., но что-то не даёт, мешает и вспарывает сердце иной дозой эмоций. Закрывает обзор густой пеленой от резкого осознания и испуга, который вызывает чужое присутствие.

— Паш, а ты говорил, что Хоум-видео — это неинтересно! Смотри-ка, насколько всё весело, мм? Включи-ка свет, а то у меня руки порядком заняты и кадр собьётся!

Отшатываюсь назад. Вернее, под быстрым рывком Вадима буквально слетаю с члена отца подруги на глазах его дочери. Судорожно хватаюсь пальцами за покрывало, которое набрасывает на меня Громов.

— Лесь, прекрати, — давит он тихо, но грозно, но она будто не слышит, продолжая снимать и иронично комментировать происходящее.

— Уу-у, да у нас здесь ещё и ролевые, помимо стонов и криков, на зависть соседям по всему стояку! А чё окно не открыли, мм? Так бы этот спектакль оценили куда больше зрителей.

Вадим поднимается с постели, быстро надёргивая на себя брюки. Что-то говорит дочери, но я за безумной долбёжкой в висках не различаю слов, улавливая лишь интонацию, часть жестов и мимику.

Сжимаю пальцы в приступе паники, даже не понимая сразу, что Леська не устраивает истерику, как прежде. Она не орёт! Разговаривает холодом. Диктует условия с видом прожжённого шантажиста. А высокий, незнакомый мне парень, с которым она пришла, молча наблюдает за всем, облокотившись о косяк проёма.

В очередной момент телефон вылетает из её рук и с грохотом падает на пол. Вадим дёргается за ним резче, чем дочь. Сжимает аппарат в кулаке, оказывается, в два шага у окна, и ещё в пару движений выбрасывает его на улицу.

— Она мне нужна, понимаешь? — долетает до меня щемяще-болезненным выпадом.

Леська замирает. Часто моргает, а потом начинает смеяться. Заразительно так. Чисто. Хоть само́й впору истерично растягивай губы в широкой улыбке.

От знакомого звука морально чуть отпускает, но физический ступор продолжает сковывать пальцы, поверх моего укрытия.

Олеся Вадимовна пододвигает к себе стул. Седлает его поперёк, используя спинку, как подставку для рук, и заявляет с иронией:

— Расточительно, пап. И чем только Тихая мужской пол так берёт, а? Один за её лживую невинность на свадьбу раскошелился и землю рыть носом готов; ты, ради страстного перепихона, на покупку нового флагмана подлетел. Кстати, в облаке всё осталось, так что считай зря потратился. Да и Лерка не стоит, судя по тому, как она поступает с тем же Тёмой!

— Лесён..., — прошу, ощутимо кусая в кровь губы. Металлический приступ взрывает рецепторы, а разрозненные слова кажутся месивом, сбившимся воедино. — Я твоего отца давно...

— Заткнулась бы, а?! — пресекает она мою дальнейшую речь своей злостью. — Хватит строить из себя невинность! Тебе ли не знать, Лер, что самые худшие враги получаются из бывших друзей? Или плохо на курсе учили?

— Чего ты хочешь, Лесь? — присаживается Громов на край сбитой постели, визуально отгораживая меня от подруги стеной.

Торс голый. Грудина вздымается высоко и чётко под вдохами, а потом резко падает, выпуская сгустившийся воздух. Голос звучит не родным. Наполовину включает начальника, на вторую...

— Хочу невозможного, пап, — саркастично выводит подруга. — Чтобы люди говорили правду тем, кого любят. Я же говорю, а...? Так какого хрена это не работает в обратку? Вы оба — предатели.

— И? — уточняет он кратко, но ёмко.

— И..., — вторит она отцу иным тоном. — Крах одного, неминуемое начало другому, так? Это видео, уже завтра, взорвёт все доступные мне чаты и уничтожит вас обоих, так же основательно и бесповоротно, как ты уничтожил нашу семью. Или...

Пауза накаляет воздух, а Леська встаёт и привычно хихикает, будто озвучивает весёлую шутку. Вот только глаза горят ненавистью и откровенным презрением.

— Или она примет удар на себя и сохранит твоё доброе имя. Ведь, как уверяют классики: сучка не захочет, да...?

Разворачивается на пятках, бросая парню команду:

— На выход, Паш. Шоу окончено. Сегодня ночую у тебя, да? Походу, пока не свалю к маме придётся бомжевать по друзьям вне дома.

Истерический

Жизнь начинается с конца зоны комфорта© Зигмунд Фрейд

— Лера-

— Мам, что случилось? — обеспокоенно принимаю дрожащим пальцем звонок. Неединичный. Второй подряд, насыщающий спальню звуком бесконечно долгой вибрации.

Леська скрылась за дверью минут пять назад. Мы с Вадимом ещё толком не успели словестно обрисовать ситуацию, не то, что прийти к какому-то пути решения, а здесь это...

Подобная настойчивость со стороны родителей случается достаточно редка и выглядит сейчас донельзя подозрительной.

— Какой звонок, ты о чём? — пытаюсь разобраться в чужом быстром слоге, а сердце так и отбивает судорожный бег в висках, прокручивая перед глазами картинки минувшего. — Леська звонила..., — повторяю как попугай, пугая себя собственным голосом. — Сказала, что готовит сюрприз? Да, она может..., — кусаю губы, испуганно смотря на Громова. Такое видео станет для моих родителей ещё тем испытанием. — Я буду в ближайшие дни, всё обсудим. Не знаю, когда выеду...

Хмурюсь, не желая начинать серьёзные темы по телефону, да к тому же не сверив «показания» с Вадимом.

— Позже наберу. Целую, — заканчиваю максимально приближенно к своему обычному тону.

Откидываю телефон. Вновь катаюсь в покрывало.

Поднимаю глаза на Громова. Губы жёстко искусаны изнутри. До сих пор болят и сочатся кровью, а от его глаз она, наоборот, будто отлила. Сидит на краю кровати, взгляд привычно глубокий, задумчивый, только хмурый. Локти упираются в колени. Пальцы рук сцеплены спереди в крепкий замок.

— Ты же не сдала паспорт для регистрации, Тихоня? — уточняет, не акцентируя голос на какие определённые эмоции. Просто меняет тему, будто игнорируя беспокойство моих родителей по поводу звонка его дочери.

Мотаю головой, подтверждая наличие документа на дне рюкзака.

— Здесь требовался оригинал, мне разрешили принести его в ЗАГС по возвращении в Питер.

— А если я быстро организую тебе справку о наличии беременности? — поднимает бровь, заставляя меня прищуриться и прогнать в голове эту мысль не единожды.

— Чего? — нервно смеюсь и часто моргаю, глядя на Громова, а потом зависаю, уточняя осипшим голосом. — Вадим, ты серьёзно?

— А ты, Лерочка, нет? — обводит пальцем в воздухе, проговаривая, как между делом: — Вот это всё? Моё имя по-любому смешают с грязью, и если в этом не будет заслуги дочери, так постараются конкуренты. Нароют, представят как старую связь с несовершеннолетней, приплетут не весь что.

Опускаю покрывало, за щитом которого пряталась всё это время. Аккуратно подлезаю ближе к мужчине, за любовь к которому давно продала свою душу.

— И тебя это не страшит? Не волнует? — задаю, страшась услышать вместо нужного ответа — положительный.

— Иметь молодую жену? — уточняет Вадим ироничным посылом, будто всё произошедшее минутами ранее совершенно не напрягло и не накрыло очередным геморроем. Обнимает меня по плечам и запахивает слой мурашек на коже другим концом покрывала. — Энергозатратно, Тихоня, но справится должен.

— А работа? — не унимаюсь, едва не щипая себя в попытке удостовериться, что этот разговор происходит на самом деле. Тянусь к нему ближе, мажу по напряжённой шее губами — не снится. Теплый. Вкуснопахнущий. Настоящий.