Рыцарь и мотылек, стр. 3

За исключением этого болтуна.

Я приблизилась к нему, примирительно протягивая руки. С этим нетопырем, который по неизвестной причине имел странную привычку все и вся звать «Бартоломью», лучше было выказать раскаяние – если уж он начинал дуться, обида длилась несколько дней.

– Ну, прости. – Когда я встала рядом, его лоб оказался на уровне моего плеча. – Хотелось отчитать одного болвана.

– Приятственное занятие, в чем ты не раз меня убеждала. Но к нам без малейшего предупреждения нагрянул король. Люди невообразимо нахальны. – Нетопырь досадливо закатил каменные глаза. – Выбрали ли вы, кому из вас предстоит грезить в роднике?

– Мне.

– Хорошо. – Он протянул когтистую лапу. – Поспешим.

Нетопырь повел меня через заросший корявыми яблонями сад. Мы торопливо прошли по двору мимо статуй, возвращаясь к собору, словно приманка на леске, которую потянули назад.

День уступал место вечеру; мы добрались до высоких дубовых дверей храма, где нас ждала матушка. Я не видела ни ее лица, ни иных участков кожи. Ее покров – светлая завеса – достигал подбородка, полностью пряча лицо, а руки всегда защищали шелковые перчатки белого цвета. Лишь крепко сжатые кулаки и ледяные нотки в голосе выдавали матушкино недовольство.

– Король внезапно явился и требует Прорицание. Бенедикт Кастор Третий. – Она быстро произнесла его имя, выплюнув слова, будто те горчили на языке. Кажется, матушка была невысокого мнения о новоиспеченном юном короле. Ветер играл ее легким покровом.

– Грезить будешь ты, Шестая?

– Да.

Она одобрительно хмыкнула, а моя грудь раздулась от гордости. Матушка ласково погладила мою щеку и отошла в сторону, пропуская нас с горгульей в притвор, а потом закрыла за нами двери.

В соборе было темно. Холодно. Застоявшийся воздух пах известняком и красным деревом, но эти запахи не перебивали приторно-сладкую вонь гниющих цветов, что царила внутри.

– Утром я выстирал платья для Прорицания. – Каменный нетопырь провел меня по нефу. На последней скамье лежали шесть шелковых одеяний. – Это был невероятный труд. Я сам в себе от усталости.

– Не в себе, – поправила я, сбрасывая одежду. – Не в себе от усталости – вот как надо говорить.

Каменная бровь горгульи взлетела вверх.

– Будь я не в себе, меня бы стало двое, и стирка заняла бы вдвое меньше времени.

Не успела я ответить, как он отвернулся, дав мне возможность расстегнуть пуговицы без зрителей. Сначала я сняла развевающееся верхнее платье из тонкой ткани. Затем – льняную сорочку. На мне не было ни украшений, ни вязаных чулок, ни обуви. Я распустила завязки панталон, и те упали к моим ногам. Когда я закончила, на моем теле остался лишь покров, что прятал глаза. Обнажившись, я содрогнулась от холода.

Ритуальные одеяния еще хранили тепло солнечных лучей после сушки на воздухе. Я взяла то, на рукаве которого была вышита цифра VI. Белое, безупречное, шелковое, гораздо более тонкое, чем только что сброшенная одежда, платье было роскошным, но неудобным в но́ске.

– Я готова.

«Готова!» – насмешливо подхватило эхо, отскакивая от каменных стен собора.

Нетопырь повернулся. Осмотрел меня всю, снова протянул лапу и повел в поперечный неф. Там, в самом центре собора, подобно сердцу разместился… родник.

Давным-давно в огромном известняковом пласте образовалась трещина, и вокруг нее возвели Ашлин. Из широкого разлома, напоминавшего длинную узкую купель, сочился древний родник. Его воды были маслянистыми и темными, они-то и пахли гниющими цветами.

Соборные колокола зазвонили снова. В груди все сжалось. Я медленно подошла к роднику и приподняла подол одеяния.

Нетопырь помог спуститься в купель.

Вязкая вода доходила мне до пупка. Она, как и все в соборе, была холодной. Я содрогнулась, когда родник принял меня в свою ледяную утробу, пропитывая шелк моего одеяния, отчего то стало прозрачным.

Я подняла взгляд. Высоко надо мной, на галерее собора, светились пять витражных окон, на каждом из которых был изображен каменный символ – те самые предметы, что держали в руках статуи во дворе.

Монета, чернильница, весло, колокольчик и ткацкое грузи́ло.

Шестое, и последнее, окно располагалось в центре восточной стены – огромная розетка, собранная из тысяч кусочков цветного стекла. Рисунок на нем отличался от прочих: там был изображен не каменный символ, а цветок с причудливыми лепестками: если приглядеться, они по всем признакам напоминали нежные крылья мотылька.

Догорающие лучи солнца касались витражей, озаряя их, но сам свет оставался где-то наверху – вне досягаемости. Родник, в котором я стояла, был святейшим местом в Трауме, и все же я пребывала во тьме.

Из теней безмолвно вышли они – еще шесть горгулий. Истуканы выстроились вокруг купели, словно метки на солнечных часах.

Соборные двери распахнулись.

В притвор вошла свита короля. Теперь они были молчаливы, словно сам Ашлин лишил их голоса. Рыцари сняли шлемы и стали крутить головами, рассматривая убранство собора – прекрасные мраморные полы, резные барельефы, высокие сводчатые потолки и витражи.

Колокола затихли.

Вслед за рыцарями появился король Кастор, он шел плечом к плечу с матушкой. Он был в сверкающих доспехах, она – в светлом платье, с лицом под покровом, что напоминал фату; они ступали по проходу, точно жених с невестой, которые собираются произнести у алтаря клятвы.

С одной лишь разницей – невесты не держат в руках нож.

Рыцари расселись по скамьям. Матушка и король подошли к камню в центре собора и встали прямо передо мной.

Матушка сказала слова, которые всегда произносила перед Прорицанием. Совершенно безучастно.

– Для вас это первое Прорицание, Бенедикт Кастор. Вы принесли дар?

Король стоял передо мной, завороженно распахнув синие глаза.

– Двадцать золотых монет.

– И что же вы хотите узнать из грез Провидицы?

– Ничего. – Легкий румянец проступил на щеках короля, а голос прозвучал отрывисто. – То есть я хочу знать, благоволят ли боги мне, новому королю Траума.

Он дрожал, а я застыла не двигаясь. Бедняга был испуган и из-за этого казался еще более юным, несмотря на все свои великолепные доспехи. В тот миг мне почудилось, словно я вижу Бенедикта Кастора яснее и отчетливее остальных. Вот почему мне так нравилось быть Провидицей – когда я стояла в роднике Ашлина, я становилась мудрее и сильнее прочих. Происходящее ужасало и воодушевляло меня.

Пусть и то, что следовало дальше, было невыносимо.

Матушка какое-то время молчала. А потом медленно передала королю Траума нож.

– Тогда начнем.

Глава вторая

Вещие боги

Король Кастор, не издав ни звука, вспорол мечом свою плоть. Он провел клинком по линии сердца на ладони и сжал пальцы; выступила кровь, и он набрал ее в пригоршню, словно вино в чашу. Это было священное действо – дарование части себя ритуалу Прорицания.

Матушка взяла короля за запястье и поднесла его окровавленную руку к моему рту. Бенедикт Кастор посерел и уставился в стену, словно был не в силах вынести вида собственной крови – или меня.

– Пей, – велела матушка.

Я раскрыла губы, и кровь короля полилась мне в рот – вязкая, теплая, мерзкая на вкус. Кровь всегда такая.

Я проглотила ее, силясь сдержать рвоту.

Матушка начала произносить речь.

– Траум – старинное название земли, что еще древнее сего имени. Его прошлое столь же диковинно, так же мрачно, как наши грезы. Но во многом подлинная история государства началась на этом самом холме… – Она замолчала, повернувшись к королю. – Хотя, возможно, вам, король Кастор, не по нраву легенда, которую я рассказываю перед Прорицанием. Не следует ли нам сразу перейти к делу?

Король беспокойно переступил с ноги на ногу.

– Пусть лучше все будет как положено. Прошу вас, продолжайте.

Матушка знакомым жестом коснулась моей щеки, безмолвно приласкав, и заговорила вновь:

– Траум и его поселения мы изучили вдоль и поперек. Ярмарка Коулсона, поселение торговцев. Ученый город Шехт, где живут писари. Ярые Пики возле устья нашей реки – поселение рыбаков. Бесценная березовая роща – Звенящий Лес, где живут лесничие. Цветущие Утесы Беллидина, где обосновались ткачи. – Матушка вздохнула. – Старые предания, конечно, разнятся, но в одном они все схожи. Траум был полон жутких существ. По поселениям бродили спрайты. Люди пытались с ними сражаться, но народ был разобщен и в отсутствие богов пребывал в растерянности – без божественных законов, без правителя. А когда ничего этого нет…