Рыцарь и мотылек, стр. 2
И усмехнулась.
– Короткая – у тебя, Вторая.
Та, высоко подняв подбородок, оглядела нас.
– Иди сюда, Третья.
Игра продолжилась. Вторая одержала победу над Третьей и с самодовольным видом отошла к Первой. Прочие взволнованно кусали ногти и ждали своей очереди. Четвертую победила Третья, а потом и Пятая.
Когда Четвертая осталась лишь со мной, своей последней соперницей, она застыла, точно каменная статуя.
Словно исполняя известный нам одним танец, мы пошли вдоль стены. Судя по шуму, королевский кортеж приближался. Сжав соломинки мертвой хваткой, Четвертая кивнула мне.
– Давай ты сначала.
Внимательно всмотревшись в обтрепавшиеся кончики соломинок, я вытянула длинную. Четвертой тоже повезло. Ржание лошадей и смех рыцарей раздавались совсем близко. Я выбрала еще раз – опять длинная. Четвертой досталась такая же.
Третья присвистнула.
– Две последних. Боишься, что будет тошнить и сил флиртовать не хватит, Четвертая?
– Заткнись! – Четвертая кивнула мне. – Тяни.
Я знала, о чем она думает. Мы все об этом думали. Потому и разыгрывали эту партию уже сотни раз.
Никому не хочется грезить.
Ветер легонько взъерошил мои короткие серебристые волосы, но я не отрывала взгляда от соломинок. От характерного узора на их истрепанных желтых кончиках.
– Эта!
Все девы придвинулись к нам, и Четвертая показала соломинки.
Вторая захохотала.
– Везет же тебе, потаскушка!
Короткую соломинку вытянула я.
Четвертая с облегчением засмеялась.
– Тем лучше, Шестая. Ты – ее любимица. Ты в воде никогда не бьешься.
Я зажала в огрубевшей ладони соломинку – кривую и хрупкую, а потом снова уселась на стену, и тут как раз показались первые всадники кавалькады короля.
Впереди, на ратном коне светлой масти без единого пятнышка травы на боках, ехал сам король. Бенедикт Кастор держался в седле не так, как его предшественник, отстраненный и безучастный ко всему король Авгур – сероглазый, седовласый. Король Кастор, напротив, будто сгибался под тяжестью ноши, его доспехи скрипели, словно сковывая непривычное к ним тело – точь-в-точь оруженосец, нарядившийся в рыцарские латы. Его щеки были круглыми, а подбородок – гладким. Интересно, он уже брился?
– Только представьте, – прошептала Пятая, – в семнадцать лет избран рыцарством для защиты веры. Семнадцать – и уже король.
– Которому всему миру нужно показать свою силу, – пробормотала Первая, глядя на короля сверху вниз.
Тот проехал под стеной, не взглянув на нас, не догадавшись, что его рассматривают. Но тут Четвертая громко ахнула, и королевский знаменосец поднял взор. Увидел нас и широко распахнул глаза. «Провидицы», – прошептал он одними губами. Потом осмелел и окликнул рыцарей, что ехали позади него.
– Шесть дев на стене! Провидицы!
Послышался громкий топот и ржание коней.
Рыцари выехали на открытое место. В их рядах были и женщины, и мужчины – все непохожие друг на друга. У некоторых были благородные светлые волосы уроженцев Утесов Беллидина или острые, скуластые лица жителей хуторов, что раскинулись у подножия Ярых Пиков. У воительницы с топором за спиной вокруг глаз был размазан уголь – отличительный знак обитателей Звенящего Леса.
– Провидица, – крикнул какой-то рыцарь, поднимая забрало шлема. Он смотрел на Четвертую. – Прекрасная таинственная дева! Я убивал спрайтов – защищал богов и веру. Умоляю, в награду за мою преданность даруй мне поцелуй!
Прочие рыцари тоже тянули шеи, снимали шлемы, чтобы разглядеть нас получше. Одни выкрикивали рыцарский девиз в знак приветствия, другие бросали нам полевые цветы и молили – о, как они молили! – о нашем внимании, теплом слове, поцелуе, хотя стена была слишком высока, и было куда приятнее смотреть на умоляющих мужчин, чем удостаивать их прикосновением своих губ.
Я склонилась, чтобы увидеть глаза прибывших. Матушка-настоятельница собора и пять дев, которые стояли сейчас рядом со мной, носили на лицах тонкие покровы, так что кроме глаз посетителей я постоянно видела лишь глаза местных горгулий. А те, высеченные из камня, напоминали наш храм. Они потрясали воображение – и были совершенно лишены жизни.
Зазвонили колокола.
Королевская процессия поредела, под стеной проехал последний рыцарь. Провидицы с привычной ловкостью двинулись вдоль ограждения, но я осталась на месте.
Раскрыла ладонь и отдала обломки короткой соломинки на волю капризного северного ветра. Колокола храма продолжали неумолимо звонить. Я поднялась на ноги, повинуясь их зову, готовясь к тому, что мне предстояло, но тут…
Снизу послышалось ржание лошади.
На дороге томился отставший от кортежа рыцарь. Его лошадь упрямо стояла на месте и шумно жевала что-то найденное в зеленой траве у обочины.
Мое яблоко.
Всадник попытался пришпорить кобылу, но та довольно фыркала, целиком отдавшись поеданию яблока. Она даже не шелохнулась.
Из-под латного шлема донесся приглушенный поток брани. Под настойчивый гул храмовых колоколов рыцарь заерзал в седле, запрокинул голову – и мне открылась темная прорезь его забрала, сквозь которую он обозревал мир. Увидеть в ней глаза было невозможно. Как и ему – разглядеть мои сквозь покров. И все же в животе у меня ухнуло – я ощутила это в тот миг, когда он приметил меня на стене. Его плечи окаменели. Он медленно потянулся к шлему.
Снял его, открыв густую черную шевелюру. Отбросил с лица волосы, и я чуть не задохнулась.
Резкие черты лица. Темные брови. Выдающийся нос. Смуглая, позолоченная солнцем кожа, но в лице его не было пыла. Три поблескивающих на солнце золотых кольца, вдетых в правое ухо всадника. Суровые, густо подведенные углем карие глаза – настолько темные, что их легко можно было принять за черные.
Они тоже смотрели холодно.
Рыцарь взирал на меня – глаза вначале широко распахнулись, затем тут же прищурились. Губы неспешно искривились в усмешке, значение которой сложно было истолковать превратно.
Проклятье, на что ты там уставилась?
Прочие рыцари мне улыбались, они не бросали вызов, лишь благоговейно трепетали. А этот, похоже, ничего подобного не испытывал.
– Эй, рыцарь, – окликнула я. – Ну и зрелище эта ваша братия. Неужели король так испугался, что для Прорицания ему потребовалась вся рыцарская свита?
Незнакомец по-прежнему сурово смотрел на меня. Он ничего не ответил.
– Я говорю, король…
– Зрелище тут не мы.
– Что? – Я недоуменно моргнула.
Он не стал ничего объяснять, лишь, поскрипывая доспехами, продолжил недружелюбно взирать на меня.
Я выпрямилась во весь рост, возвышаясь над ним подобно шпилю собора.
– Благовоспитанный рыцарь скорее откусил бы себе язык, чем посмел бы так говорить с дочерью Ашлина.
Он сжал губы, словно я сказала что-то смешное – причем о себе же самой.
Тут позади раздался хриплый голос:
– Бартоломью!
Я резко крутанулась. В саду, в тени нависающего храма, стоял тот самый чудаковатый каменный истукан, которого я оставила в галерее.
– Немедленно спускайся, Бартоломью! Нас ждут, – снова позвал он меня.
Я бросила взгляд на дорогу. Рыцарю наконец удалось сдвинуть кобылу с места, и он уже во весь опор скакал, догоняя остальных.
Я нахмурилась, глядя вслед удаляющейся фигуре.
– Бартоломью, ты меня слышишь? – Истукан грозно потряс пальцем. – Немедленно слезай!
– Да слышу, слышу я тебя.
Цепляясь за стену, я спустилась, и вскоре босые ноги коснулись травы.
В Ашлине было двадцать три горгульи, все – непохожие друг на друга. Высеченные из камня изваяния имели пугающий вид, они сочетали в себе человеческие и звериные черты. У этого истукана был нависший лоб, клыки, когти и сложенные за спиной крылья, словно у летучей мыши – нетопыря, хотя я никогда не видела, чтобы он летал, ведь, по его словам, небеса не заслуживали доверия, а быть принятым за птицу – оскорбление, которое ничем не смыть.
Но как бы горгульи ни различались меж собой, они имели и сходство. Все каменюки хранили странную верность Ашлину, были привязаны к вершине холма, беспрекословно слушались матушку и сами точно служили неотъемлемой частью собора. Они часто ворчали себе под нос, но редко заговаривали с кем-то.