Рыцарь и мотылек, стр. 1

Рейчел Гиллиг

Рыцарь и мотылек

© Николенко Е., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Собор Ашлин

Тебе знакома эта история, Бартоломью, хоть ты ее и не помнишь. Поведаю тебе все, уж как сумею, и клянусь говорить честно. А если не выйдет, то не моя вина. Рассказать историю – значит чуточку солгать, верно?

Однажды ты поднялся на самый высокий пик Траума, туда, где ветер напевает грустные мелодии. Там цвели маргаритки, и серые камни холодили твои босые ноги. Там стоял храм, – и ты, с губами в крови, крошечный словно букашка, прокрался через притвор в неф, затем по проходу. Там у алтаря из-под древнего камня бил родник; ты упал в него. Поднял взгляд на окно-розетку, и свет поцелуем коснулся цветного стекла. Твоим даром стало послушание. Ты оглашал имена богов и их знамения. Тогда ты научился грезить…

И тонуть.

Прости, Бартоломью, эта часть истории мне тоже не по душе. Но я порой гадаю…

Не будь ее, разве существовало бы остальное?

Глава первая

Шесть дев на стене

Горгулья, чудаковатый каменный истукан, что имел привычку изъясняться в основном туманными иносказаниями, прошаркал в темный угол галереи. Там, в паутине между железными канделябрами, билась муха.

– Все жужжит и жужжит… – Он погрозил мухе каменным пальцем, хриплый голос эхом раскатился по собору. – Поделом тебе! Уж сколько можно твердить: гляди куда летишь. А теперь… – Он склонился ниже и всмотрелся в паутину. – Сиди смирно. Я тебя вызволю.

Вызволять муху он, конечно, не стал. Вместо этого принялся дальше донимать несчастную букашку поучениями об опасностях полета. Обладай муха способностью мыслить, она, вероятно, предпочла бы сгинуть в лапах паука, нежели оставаться объектом заботы горгульи. Но муха не умела говорить, следовательно, и жалоб не высказывала. Она лишь продолжала жужжать, а горгулья – разглагольствовать.

Поэтому мне и удалось улизнуть от обязанности вытирать пыль с храмовых скамей – хотелось посмотреть, как король поднимается на холм.

Шлепая босыми ногами по каменному полу, я выскочила в неф, а потом и на улицу, залитую закатным светом, лучи которого проникали сквозь невесомый, как паутинка, покров у меня на глазах.

Часы посещений уже истекли, и на засыпанном щебнем дворе не было никого, кроме статуй из белого камня. Пять фигур с капюшонами на головах – безликие, древние, около десяти пядей высотой, с приветственно распростертыми объятиями. Все были как одна, различались только предметы, которые они держали в левой руке. У первой статуи – монета, у второй – чернильница. Третья сжимала весло, четвертая – колокольчик, а последняя, пятая – ткацкое грузи́ло.

Между статуй я пробралась на цыпочках: всегда в глубине души боялась ненароком поднять шум и разозлить их. Но камень не умел ни гневаться, ни любить. И все же они следили за мной из мрака своих капюшонов – суровые, недвижные. Я ощущала их взоры, как взор собора Ашлин, чьи витражные очи – безмолвные, древние, осуждающие – вперились мне в спину.

Я прибавила шаг.

Щебень двора сменился травой – я выскочила в сад с узловатыми деревьями. Лето подходило к концу, и кроваво-красные яблоки тяжело свисали с веток. Не медля, на ходу я сорвала спелый плод и выбежала из сада. Впереди высилась каменная стена. А на ней…

Ждали пять дев.

Они были в таких же блеклых платьях, как у меня, глаза – под таким же невесомым покровом. Девушки взобрались на старинную ограду и стояли там, купаясь в лучах закатного солнца, а ветер трепал подолы их одежд – точно пять белых флагов водрузили на стену в знак капитуляции.

Будто ощутив приближение последнего недостающего звена, они повернулись ко мне. Самая высокая, та, что чуть раньше помахала мне и прошипела от дверей собора «это ж король как-никак!», сложила ладони рупором и крикнула:

– Пошевеливайся!

Я прикусила яблоко зубами и коснулась мозолистыми пальцами старой каменной кладки. В высоту стена была двенадцать пядей, покрыта лишайником – не так-то просто на нее взобраться. Но за почти десять лет научиться можно чему угодно – так что для меня эта стена была знакома и особых сложностей не представляла.

Я взобралась наверх. Девы посторонились, освобождая мне место, и я уселась на стену верхом, перекинув через нее ногу.

– Это точно он?

Вторая – ее имени я не знала, только номер – высокая и мрачная, ткнула пальцем в сторону горизонта.

– Там, за обрывом, я видела пурпурные штандарты. Клянусь памятью матери.

– Если бы еще мать у тебя была… – пробормотала Третья.

– Подождите чуточку, – сказала вытянувшаяся в струнку Вторая, – сами увидите, я права.

Пятая – она стояла рядом со мной – отвела от лица прядь рыжих волос, но ветер швырнул их обратно.

– Дай откусить? – спросила она, кивнув на мое яблоко.

– Кисловатое. – Я протянула ей плод.

– Фу! – Она скривилась, швырнула яблоко со стены, и оно с глухим стуком приземлилось у обочины дороги – алым пятнышком в зелени. – Как ты вообще ешь эту гадость?

– Вряд ли мы это когда-нибудь выясним. – Сидевшая рядом Четвертая накрутила на пальцы черный локон. Она коснулась моего плеча, и наши взгляды встретились – или мне так показалось. Кто знает, куда она смотрела на самом деле? Наши глаза были спрятаны под тонкими покровами: я не знала ни имен своих подруг, ни цвета их глаз.

Я и цвета своих глаз не знала.

– Проклятье! – Четвертая медленно растянула губы в улыбке. – Вон он!

Мы повернулись. На востоке, из-за зеленых холмов выглянули…

Пурпурные штандарты.

Я прищурилась. Смотреть через тонкий покров было точно смотреть сквозь поднимающийся от котелка пар. Но пик, на котором стоял наш собор, был самым высоким, холмы Траума раскинулись широко, а воздух был столь чист, что мне не составило труда во всех подробностях разглядеть процессию короля Кастора, едва лишь та показалась на виду.

Их было около двух десятков – знаменосцев, оруженосцев и рыцарей. Ну и представление они устроили! Доспехи блестели на солнце, а шуму было столько, что тот, подхваченный ветром, летел к нам искаженным эхом, и речь всадников сливалась в неясный гул. Даже с такого расстояния мы догадались, кто из них король Бенедикт Кастор. Его доспехи были выкованы не из отливающего серебром железа, как у всей свиты, а из золоченого, словно он – солнце, а рыцари, окружающие сюзерена, – скопление малых звезд.

Вот так я впервые увидела юного короля.

Процессия скрылась за грядой холмов. Уже скоро всадники проедут в точности под стеной, на которой мы расселись в ожидании, словно воробьи на веточке.

Первая задумчиво постучала пальцем по подбородку.

– Многовато рыцарей для простого Прорицания.

– Нам же лучше, – усмехнулась Четвертая.

– Говорят, король совсем мальчик, – как обычно равнодушно обмолвилась Третья, словно читала вслух из книги. – Говорят, он боится даже собственной тени. Наверное, ищет помощи в старом жутком Ашлине.

– Мечи и доспехи здесь ничто, – прошептала я ветру.

Остальные кивнули.

– Что ж, тогда… – Первая запустила руку в бесформенные складки платья и достала шесть соломинок. – Двигайтесь поближе, злючки.

Хором застонав, мы придвинулись ближе. Вторая встала напротив Первой, которая протянула ей кулак с зажатыми в нем соломинками. Правила были просты.

Главное – не вытянуть короткую.

Вторая достала из центра пучка длинный стебелек. Первая потянула с края – снова длинный. Они вытягивали их, пока не осталось всего две соломинки. Помедлив, Первая сделала ход – резко дернула выбранную соломинку…