Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 7

Я слушал её сбивчивый шепот, и та тугая пружина напряжения, что мучила меня последние дни, вдруг лопнула, сменяясь глухой, щемящей нежностью. Я криво, но искренне усмехнулся, пытаясь своим спокойствием сбить её надрыв:

— Как же не знаешь? Всё ты знаешь, Елизавета Максимовна. Чего уж тут прятать, если всё давно видно.

Она вскинула голову. В её расширенных глазах плескалась растерянность, смешанная с таким глубоким, отчаянным теплом, что у меня перехватило дыхание. Сейчас она казалась совсем хрупкой, почти беззащитной — не закаленный боец отряда, а просто уставшая от потерь и страха девушка, ищущая опоры.

— А ты? — выдохнула она едва слышно. — Ты… тоже чувствуешь? Это неправильно. Война, но я не могу… это мешает состредоточиться. И в бою я все время хочу прикрывать только тебя. Это не правильно. С этим нужно что-то делать.

Расстояние между нами исчезло в один шаг. Я протянул руки и осторожно, боясь оцарапать своими огрубевшими ладонями, взял её лицо. Не Кожа нежная под моими пальцами была теплой, живой. Лиза замерла, даже дышать перестала, глядя на меня снизу вверх, словно перед прыжком в бездну.

— Тоже, — хрипло ответил я. — Все тоже самое. И тут или расход, или…

Я поцеловал её. Сначала мягко, легко, давая ей возможность отстраниться. Но она не отстранилась. Наоборот — подалась навстречу, судорожно выдохнула и вцепилась пальцами в мои плечи. Поцелуй стал глубоким, жадным. Я почувствовал, как мелко, безостановочно дрожит ее тело, и прижал её к себе крепче.

Мы тесно сплелись в одно целое. Лес, партизанские землянки, завтрашний день со всеми его смертельными рисками — всё это вдруг отступило, съежилось и потеряло значение. Окружающий мир сузился до стука двух сердец. Эта близость была тихой, отчаянно-тёплой, без лишних слов и суеты. Она была настоящей. Живым, дышащим островком покоя посреди этой тревожной весны, который мы оба так долго искали и теперь до одури боялись спугнуть.

Я даже не запомнил, как мы избавились от одежды. Всё растворилось в горячечной путанице торопливых рук, пуговиц, грубого сукна и обжигающе горячей кожи. Мы упали на хвойную подстилку. В неверном, рваном свете луны мелькало её запрокинутое, влажное лицо, я сжимал её бедра, чувствуя, как мы сливаемся воедино с какой-то жадной, отчаянной жаждой жизни. Всё вспыхнуло мгновенно, подгоняемое неделями страха и сдерживаемого напряжения, и закончилось так же быстро, накрыв нас ослепительной, сбивающей дыхание волной.

А потом мы лежали на мягком мху, крепко прижимаясь друг к другу. Я гладил её по разметавшимся волосам и чувствовал, как медленно уходит из тела тугое напряжение, как Лиза глубоко выдыхает и расслабляется, доверяясь мне без остатка.

— Спасибо, — тихо прошептала она, уткнувшись носом мне в плечо.

— За что?

— За то, что не сдался, — она чуть запнулась и тепло улыбнулась в темноте. — За смелость твою. Да и просто… за то, что ты такой. Я не знаю. Ты же какой-то другой. Я… у меня… было…

— Ну и ладно. Все, что до меня — то меня не интересует. Ну и тогда и тебе спасибо. За то, что ты такая, — усмехнулся я.

Я провёл рукой по её растрепанным волосам, мягко поцеловал в висок, чувствуя, как она умиротворённо прикрывает глаза в легкой полуулыбке. Но война не отпускала надолго, мысли уже возвращались к завтрашнему дню.

— Завтра будет задание, — негромко произнес я, нарушая тишину. — Лебедев даст какое-то дело. Нужно быть готовыми.

— И ты должен знать, — вздохнула Лиза, — что у меня задание смотреть за тобой. Потому, в том числе, я осталась в отряде.

— Я принимаю и понимаю это. Не беспокойся. Мы вместе найдем, что докладывать начальству. Да и я буду воевать, как смогу. Я верен советской власти и ненавижу врага. Но ты присматривай, конечно, — сказал я.

Она кивнула, не поднимая головы, и тяжело вздохнула:

— Наш отряд ведь ещё совсем не готов… Ты думаешь, ребята выдержат? — с тревогой спросила она. — Знаешь уже что именно нам поручат?

— Нет, — мотнул я головой. — Пока могу только предполагать. Думаю, если и справимся, то только самыми проверенными, тренированными бойцами. Кстати, раз уж зашел разговор… Что ты вообще думаешь о наших? Кто в чем по-настоящему силен, у кого какие таланты и способности? Как по-твоему?

Она задумалась. Ночная тишина леса обволакивала нас, нарушаемая лишь редким шелестом хвои где-то высоко в кронах. Лиза не спешила с ответом. Она плавно перевернулась, приподнявшись на локте, и прохладный бледный свет скользнул по её обнажённому плечу. Я не удержался: медленно, кончиками пальцев провёл по её ключице, спустился ниже, нежно очерчивая мягкую линию голой груди. Лиза чуть вздрогнула от ласки, но взгляда не отвела. Сейчас в её глазах не было недавней слабости — только серьёзность и цепкая внимательность опытного бойца.

— Михась… — задумчиво начала она, почти шепотом. — У него руки правильные. За винтовку берётся уверенно. Схватывает всё на лету. Из него отличный стрелок выйдет.

Она перевела дыхание, собираясь с мыслями.

— Максимка совсем ещё пацан, конечно. Но в пути к Красном Берегу себя уже показал Но ты вспомни, как он тогда детей через лес выводил, когда мы отступали? В нём стержень есть, крепкий он, этот мальчишка.

Я продолжал легонько гладить её кожу, чувствуя её тепло и слушая спокойный, размеренный голос.

— Кастусь, вроде парень тихий, лишнего слова из него не вытянешь, — продолжала Лиза. — Но он, знаешь, как губка: всё слушает, за всем наблюдает и на ус мотает. Если дать ему время пообтереться, из него выйдет настоящий толк. Надёжный будет человек в разведке.

— А Роза? — тихо спросил я.

Лиза чуть нахмурилась. В лунном свете было видно, как меж её бровей залегла тревожная складка.

— Роза… смелая. Иногда даже слишком, до безрассудства. Лезет на рожон. Боюсь, с ней могут быть проблемы.

— В нашем деле это, может, не так уж и плохо, — задумчиво протянул я, не переставая мягко гладить её плечо. — Многие в моменты боя от ужаса цепенеют и волю теряют. А она явно не забоится. Эту бы её ярость только в правильное русло направить…

Она промолчала, чуть склонив голову, и заглянула мне прямо в глаза:

— Они справятся, — твёрдо сказала она, и в её голосе зазвучала железобетонная уверенность. — Мы их научим. Я в них верю. Я в нас верю.

Я усмехнулся, скользнул рукой за её спину и притянул Лизу к себе:

— Раз так, значит, всё получится.

Она тихо, с облегчением выдохнула, и я снова поцеловал её — нежно, долго, почти на прощание. Ветер всё сильнее тревожил ветки сосен над головой, напоминая, что время неумолимо.

— Пойдём, — сказал я, нехотя отстраняясь и садясь на мху. — Нам нужно хоть немного отдохнуть до рассвета.

Она кивнула. Магия момента начала рассеиваться, уступая место суровой реальности. Мы быстро оделись. Лиза привычным, отточенным жестом одёрнула гимнастёрку, наощупь пригладила растрепавшиеся волосы, затянула ремень. Я подал ей руку, помогая подняться.

Мы пошли обратно к лагерю. Вокруг стояла глубокая ночь — тёплая, обманчиво тихая и мирная. Я знал: завтра всё будет по-другому. Снова оружие, приказы, кровь и риск. Но это будет завтра. А сегодня мы были здесь. Живые и вместе.

Утро в лагере встретило нас сырым туманом и стылым холодом. Я сидел у костра, грея озябшие пальцы о закопчённую жестяную кружку. В ней дымился горячий, горьковатый отвар из чаги и сосновых иголок — наш привычный лесной «чай». Мелкими глотками отпивая терпкое варево, я перебирал в голове план на сегодня. В этот миг со стороны дозора послышался хруст веток. Кто-то шёл, и, судя по шагам, не один.

Из кустов вышел Лебедев. Он шагал уверенно, не оглядываясь, с тяжелым сидором за плечом и автоматом на груди. Рядом с ним шёл человек — коренастый, с жёстким, словно дублёным обветренным лицом, в потёртой кожанке и старой фуражке. За их спинами маячили ещё двое партизан с тюками. Что-то несли.

Я поднялся, отряхнул колени. Из землянки уже выходил Белый, на ходу застёгивая гимнастёрку.