Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 49

— На юге это… за болотами, где роща березовая… — хрипло выдавил он. — А по времени… Часов пять прошло… может, шесть. Обратно гатями шли, петляли, чтоб след сбить… Воды много, грязи по колено, груз тяжелый…

Я кивнул и махнул рукой, мол, иди. Допрашивать его дальше было бессмысленно, парень держался из последних сил.

— Без паники, — бросил я Лизе, скорее чтобы успокоить себя, чем ее. — Ждем. До темноты наши должны выйти к нашим секретам.

За спиной сухо хрустнула ветка. К нам бесшумно приблизился Лебедев — так тихо, как умеют ходить только кадровые разведчики. Лицо непроницаемое, взгляд холодный, сканирующий, мгновенно оценивающий обстановку.

— Что имеем? — спросил он, поджав рот.

— Группа захвата напоролась на немцев на отходе, — чеканя слова, доложил я. — Шли с собакой. Приняли решение разделиться. Двое вынесли часть трофеев. Трое остались оттягивать погоню на себя. Был бой. Результат неизвестен.

Лебедев смотрел на меня в упор, и я почти физически ощущал, как в его голове крутятся шестеренки, выстраивая тактическую карту местности.

— Квадрат известен? — коротко бросил он. — И сколько времени прошло с момента огневого контакта?

— Южное направление, за болотами, у березовой рощи, — тут же, без запинки ответил я. — Прошло пять-шесть часов.

Лебедев медленно кивнул. Его лицо превратилось в застывшую маску. Он уставил сосредоточенный немигающий взгляд уже явно высчитывая расстояние и скорость.

— Пять часов по болотам с грузом для уставшего партизана, — произнес Лебедев. — Это от силы восемь-десять километров. Для егерей с натасканными овчарками — три часа ходу. Два, если найдут сухую тропу.

Лебедев на долю секунды сомкнул челюсти, принимая новую вводную, и тут же резко развернулся к одному из своих бойцов, бесшумно возникшему за спиной.

— Полная боевая, — скомандовал Лебедев. — Снимаемся немедленно. Наша цель — эвакуация, в затяжные бои нам ввязываться ни к чему.

— Товарищ… — было дело попробовал Белый встрять.

— Мне нужно объяснять о полномочиях? — жестко припечатал Лебедев.

Он начал отдавать приказ, не повышая голоса:

— Людей разбить на малые группы, по пять-семь человек. Уходить будем веером, в разных направлениях. Растащим собак, запутаем врага.

Лебедев взглянул в сторону навесов с детьми, затем снова перевел взгляд на подчиненного. В его голосе звучала только жесткая требовательность командира, который знает цену каждой минуте. Белый смотрел на это все, как сторонний наблюдатель.

И это чувство… неловкости. За командира отряда неловко. Неправильное чувство, не мужское. Наверняка Белому крайне не нравится ситуация, когда его оттерли от командования.

— Малых нести на руках. Кто постарше — идут сами, пусть держатся за бойцов. Детей — в ядро каждой группы, прикрывать плотно со всех сторон. К «языкам» приставить самых крепких парней. Головой за них отвечаете, немцы нужны Центру живыми. На сборы — двадцать минут. Выполнять.

Лебедев посмотрел на командира Белого.

— Я увожу детей. Ты мне дашь часть своих, чтобы провели. Потом подхватят другие партизаны. И не строй тут бабу обиженную, — не жалел Лебедев партизана.

Бойцы спецгруппы растворились в пространстве с пугающей, механической эффективностью. Короткие, рубленые команды негромко полетели по лагерю. Дети, наученные страшным опытом, безмолвно поднимались с земли, инстинктивно сбиваясь в плотные стайки. Старшие брали на руки обессиленных малышей, кто-то вцеплялся тонкими пальцами в гимнастерки бойцов, тревожно озираясь по сторонам.

Я смотрел, как отлаженная машина госбезопасности готовит к экстренной эвакуации детей и пленных. И тут мое внимание переключилось на Белого.

В этот момент со стороны реки в лагерь вошли наши рыбаки. Впереди топал Игнат, радостно скалясь и с гордостью волоча за собой здоровенного бобра, а остальные тащили нанизанную на ивовые прутья рыбу. Но, едва шагнув вглубь лагеря, они замерли. Заметив тревожную суету и спешные сборы, ребята вмиг помрачнели. Растерянно озираясь, Игнат шагнул было в нашу с Лизой сторону, но я, поймав его взгляд, едва заметно мотнул головой: «Не сейчас».

Они так и остались бы топтаться в замешательстве, но тут их взял в оборот Кузьмич. Наш завхоз коршуном налетел на растерянных парней и сходу перехватил добычу, уже по-хозяйски по всей видимости прикидывая в уме, что из этого можно наспех приготовить прямо сейчас, а что пустить на сухпайки.

И в этот самый миг со стороны дальнего дозора, где тропа уходила в густой ельник, раздался условный свист. Два раза коротко, один длинно. Снова вернулись свои.

Мы с Лизой, напряженно переглянувшись, повернулись туда. Ветви чащи неохотно раздвинулись, впуская в лагерь две фигуры. Белый тут же сорвался с места и бросился к ним, а я почувствовал укол досады — это были бойцы не из нашей группы, это люди Белого.

С этими партизанами я был хорошо знаком — матерые, уже взрослые мужики Гришка Косой и Василь Жук. Они брели, с трудом поддерживая друг друга. Гришка выглядел жутко: половина лица представляла собой сплошную кровавую корку. Василь тяжело волочил ногу, судорожно зажимая рукой пропитанный кровью бок ватника.

Они рухнули на траву, не дойдя до нас и десятка шагов. Белый оказался рядом первым.

— Докладывай, — приказал он тоном, не терпящим отлагательств, хотя было видно, что мужикам нужен врач, а не допрос.

— Взяли… аптеку взяли… — Гришка закашлялся, глаза его безумно блуждали. — Товарищ командир… там облава была. С запада прут. Мы дважды на заслоны напарывались. Лес кишит ими.

— Состав? Оружие? Что с остальными? — рявкнул Лебедев, нависая над ранеными.

Мы с Лизой тоже подошли.

— Тьма их… — тяжело дыша, хрипло выдавил Гришка. — С собаками. На грузовиках до самой опушки подскочили. Идут цепью, плотно так. Всё шерстят. Митяя мы еще у брода потеряли… А потом уж туточки, верстах в четырех, опять напоролись. Пришлось рассыпаться. Мы с Василем в топь ушли, по самую шею в жиже сидели, покеда они с псами мимо шли… Остальные хлопцы погоню за собой утянули в сторону…

Я почувствовал, как по спине пополз холодок.

Наша группа нарвалась на немцев на востоке. Группа Белого — на западе.

Я медленно повернулся к Лизе. Она побледнела, ее рука инстинктивно поправила ремень трехлинейки. В ее глазах я прочитал ту же страшную догадку, что только что сформировалась в моей голове.

— Они берут болото в кольцо, — холодно сказала она.

Слова адресовались мне, так сказать, для «внутреннего пользования». Но были услышаны.

Белый мрачно оглядел нас, тяжело повел желваками и с глухой, бессильной досадой выругался сквозь зубы.

— Нас обложили. Вот и молодые уже это понимают, — процедил он, и голос его прозвучал глухо, как удар обухом по сырому дереву. — Если мы не уйдем прямо сейчас, к утру этот лагерь превратится в одну большую братскую могилу.

Лес вокруг, казалось, замер. Я глубоко вздохнул. Сердце тяжело колотилось в груди, разгоняя по венам адреналин.

— Не стоит паниковать, — твердо сказал я, встречаясь взглядом с командиром. — Но и утра ждать мы, разумеется, не будем. Нужно всё спланировать и уходить группами на заимки и временные базы, но первым делом — увести раненых, пока на это есть время.

Белый тяжело вздохнул и медленно кивнул. Лицо его в сгущающихся сумерках казалось осунувшимся и потемневшим от усталости.

Потом он обернулся к своим измотанным, чудом вырвавшимся из-под огня бойцам.

— Идите к Марии, — хрипло приказал он, и неожиданно в его суровом командирском тоне скользнула почти отцовская забота. — Пусть она вас перевяжет как следует. Отдохните, пока есть возможность. Через несколько часов выдвигаться, и идти придется быстро.

Гришка и Василь с усталой благодарностью кивнули. Тяжело припадая на ноги и поддерживая друг друга, они медленно засеменили в сторону санитарной землянки.

Проводив их долгим, мрачным взглядом, Белый снова взглянул на меня. Он мгновенно переключился в режим командира.