Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 47

Хотя и сейчас партизанский основной лагерь был закрыт и болотами и, казалось, непроходимыми лесами, ручьями и регулярными постами партизанских застав. Но все же тут не то место, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Я уже окончательно решил, что так и сделаю, и только было повернулся, чтобы пойти разыскать Лизу, как со стороны дальнего охранения вдруг сухо хрустнула ветка. Следом сквозь пелену тумана донесся приглушенный свист нашего постового — два коротких пересвиста, подражающих иволге. Условный сигнал, оповещавший дозорных, что к лагерю приближаются свои.

Из тумана, тяжело раздвигая мокрые кусты, вывалились двое — Максимка и Тарас. Они тяжело дышали, вдвоем волоча по грязи увесистый тюк с трофеями. Вид у них был до крайности перепуганный и донельзя загнанный. Одежда перемазана болотной жижей и изорвана в клочья, лица исполосованы свежими царапинами, словно они напролом продирались сквозь глухой бурелом.

Я в ожидании вглядывался в серую пелену за их спинами, но ветки больше не шевелились. Вернулись только они. Где же тогда все остальные? Тревога снова комком подкатила к горлу — явно стряслось что-то очень скверное.

Мои первые реальные потери? Это осознавать сложно. Но, похоже, что придется принять.

Интерлюдия

Лес между Рогачевым и Жлобиным

30 мая 1942 год

Айдингер, услышав имя, замер. Внутри него что-то болезненно и сладко дрогнуло. Степан. Такое простое, крестьянское имя. Имя, которое совершенно не вязалось с образом безжалостного лесного призрака, убивающего элиту рейха. Но в то же время это имя придало его кошмару плоть. Демон обрел форму. Глубокое, темное удовлетворение затопило грудь гауптмана. Теперь у его одержимости была конкретная цель.

Но Степан… Нет, это чудовище явно следует называть иначе. И странно было для гауптмана, что кроме него еще и никто не понял, что они имеют дело с чем-то нереальным. Может только Фогель еще разделяет страхи и подозрения своего командира. И то скорее показывает это.

— Где он сейчас? — голос Айдингера лязгнул металлом, отбросив вкрадчивость.

Партизан едва шевелил разбитыми губами, но в остальном выглядел так, словно бы его и не пытали. Хотя боли ему перепало на всю жизнь вперед. Он замялся, его глаза снова забегали.

Айдингер не стал ждать. Он чуть кивнул Фогелю. Ефрейтор молча шагнул вперёд и с размаху опустил каблук на кисть пленного. В сыром воздухе хрустнули пальцы. Лес огласился нечеловеческим криком.

До того били по почкам и печени, тоже мало приятного. А иголка под ногти на пальцах ног…

— Не знаю я, где он! Не знаю! — захлебываясь, закричал пленный, когда Фогель убрал ногу. — Мы за трофеями пошли! Он в лагере оставался! Не ведаю я, куда он сунется! Он никому не докладывает! В лагере он!

— Где лагерь? — Айдингер навис над ним, как стервятник, не обращая внимания на его вопли. — Говори.

Партизан заскулил, прижимая к груди раздробленную руку. На секунду в нем снова проснулось отчаянное упрямство смертника, но гауптман видел — это лишь агония совести. Человек был выпотрошен до дна.

— За болотами… — забормотал он, слова срывались вперемешку со стонами. — Верст десять отсюдова… на северо-восток… Остров там… Сухой называется… Там стоим… Бабы, детвора с нами… Старшой у нас — Белый. А Степка… Степка сам по себе ходит. Мало людей у него… Молодой он, белясый такой… Это они… его хлопцы эшелон ваш под откос пустили… всё он…

Партизан продолжал бессвязно бормотать, но Айдингер уже не слушал переводчика. Он впитывал информацию, и его аналитический ум собирал разрозненные куски в единую картину. Лагерь за болотами. Белый. Степан.

— Человек сто, — прохрипел пленный, сплёвывая густую, тягучую слюну. Полицай забормотал перевод, нервно облизывая губы. — Но там бабы… раненых много. И дети. Много детей. Беженцы с нами увязались.

Айдингер презрительно скривил тонкие губы. Сто человек. Оборванный, голодный, кровоточащий табор. Грязный сброд, обремененный калеками и сопливым отродьем. Для классической военной науки это была даже не цель — так, препятствие при зачистке территории.

— А отряд Степана? Ты говрил, что ему уже дали свой отряд, — гауптман подался вперед, и его голос стал на октаву ниже. — Что с его группой?

— Не ведаю… — партизан съежился под этим взглядом. — Он… молодняк недавно к себе взял. Сопляки соплями… Мало их. Сам он, девка-снайперша… Лизаветка, дед-лесник с ними, Макаром кличут, да пацанва эта. Особняком они держатся, сами по себе…

Айдингер медленно сжал кулаки в кожаных перчатках. Девка-снайпер. Та самая сука, что хладнокровно снимала его егерей, пока этот малолетний бес резал им глотки. Значит, ведьма всё ещё при нем. Это было хорошо. Это было просто отлично. Идеальная картина: вся эта стая, этот дьявольский выводок собрался в одном месте.

Он смотрел на пленного, который лежал на земле, скрючившись, баюкая сломанную кисть, и тихо скулил. В глазах русского не осталось ни грамма идеологии, ни капли ненависти. Только первобытный страх. Айдингер знал этот взгляд. За годы войны он видел его сотни раз. Это был взгляд сломанной вещи. Этот человек перестал быть солдатом, он стал глиной. Осталось только придать ей нужную форму и дать самую сильную мотивацию в мире — причину жить.

В голове гауптмана мелькнула презрительная мысль: «Вот они, обычные люди. Ломаются от одного вида собственной крови и пары ударов. А тот… Степан… он не такой. Он из другого теста. Из самой тьмы…»

Это была идея фикс, психическое отклонение, наваждение. Никогда еще, ну кроме как в школе, пока не пошел в отряд СА и не изменился кардинально, Айдингер не проигрывал, не боялся. И сейчас он был готов глотку грызть, да хоть бы и самому себе, но только победить Степана. Свои страхи нужно нещадно уничтожать. Иначе как же можно считаться арийцем?

Но сейчас эта собственная слабость была Айдингеру на руку. Она давала ему, как бы это странно не звучало, но силы.

— Ты хочешь умереть? — тихо, почти ласково спросил гауптман.

Полицай поспешно перевёл. Партизан промолчал, лишь судорожно сглотнул, не отрывая воспаленных глаз от немца.

— Я могу приказать убить тебя прямо сейчас, — размеренно продолжил Айдингер, прохаживаясь вокруг пленного. Сапоги мягко хлюпали по грязи. — Мой ефрейтор просто перережет тебе горло, как свинье. Ты помог мне, и достоит простой смерти. Или я могу отпустить тебя. И ты получишь жизнь. А после и землю, корову, дом и деньги.

Партизан крупно вздрогнул.

— Да, ты не ослышался. Ты вернёшься в свой лагерь. И будешь делать то, что я скажу. Ты станешь моими глазами и ушами в этом лесу. Ты будешь сообщать мне всё. Перемещения отряда Белого. Но главное — Степан. Где он спит, куда он пойдёт, сколько патронов в его автомате, что он задумает. Ты будешь пасти этого беса для меня. И за это… ты останешься жить. После зачистки леса я гарантирую тебе жизнь и работу в полиции.

Партизан смотрел на него снизу вверх. Айдингер, как тонкий психолог, безошибочно уловил момент: сквозь пелену боли и ужаса в глазах пленного проросла грязная, жалкая надежда.

— А если… если я откажусь? — прохрипел «народный мститель».

Но он не хотел отказываться. Он был слабым человеком, которому пути в полицаи не было. Да и возраст… молодой еще. В партизанах возраст имел вторичное значение. У немцев во всем был порядок.

Но предатель таким образом только что уговаривал себя, искал оправдания трусости и слабости.

— Тогда ты сдохнешь здесь. Прямо сейчас, — абсолютно спокойно ответил Айдингер, остановившись над ним. — Твои товарищи из отряда узнают, что ты пропал, но они никогда не узнают, что ты проявил героизм и ничего не сказал. Для них ты будешь просто пропавшим без вести. Гниющим куском мяса в безымянном овраге, который обглодают лисы. Твоя смерть не будет иметь никакого смысла. Никакого подвига.

Он выдержал паузу, позволяя этим словам проникнуть в самый мозг пленного.

— Или ты вернёшься. Будешь дышать, есть, греться у костра. Будешь видеть своих друзей. И будешь тайно служить мне. Выбирай. Ведь после победы Третьего Рейха, здравого смысла над вами, животными, то и друзьям мириться придется. Или умереть. И ты им поможешь.