Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 45

Мгновенно повисла тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием солдат. Кто сбежал? Кого зацепили? В этой суматохе было ничего не понять. Айдингер не позволил солдатам броситься в слепую погоню, в таких лесах это верная смерть.

Кусты впереди зашуршали, и на прогалину вышел Фогель. Он волок за шиворот отчаянно извивающегося бандита. Его лицо было залито кровью от удара прикладом. Герда скалилась рядом, готовая вцепиться в горло пленнику при малейшем резком движении. Ещё один лесной бандит лежал поодаль в грязи, не подавая признаков жизни. Остальные ушли.

Айдингер брезгливо отряхнул плащ и шагнул к пойманному. Он не знал, кто этот оборванец, но был абсолютно уверен: этот человек наверняка знает немало.

Но как же он хотел увидеть другого человека. Того самого молодого бандита, который своим несоответствием всем понятиям военного ремесла Айдингера, был так эффективен и уже не раз выигрывал дуэли с гауптманом.

— Оттащить его в овраг, — бросил гауптман, глядя на пленника холодными глазами, и, не оборачиваясь, скомандовал: — Переводчик. Ко мне.

Щуплый полицай, нервно теребя ремень карабина, торопливо засеменил к офицеру.

Гауптман неторопливо подошел и присел на корточки перед пленным. Партизан тяжело дышал, кровь со лба заливала ему глаза. Он таращился на немецкого офицера с лютой ненавистью, яростно раздувая ноздри.

Айдингер не торопился. В его холодной расчетливости не было садизма ради садизма — только методичная работа хирурга, вскрывающего гнойник. Он поправил сдвинутое на затылок горное кепи и коротким кивком дал знак полицаю.

Переводчик шагнул вперед:

— Как твое имя? Из какого ты отряда?

Партизан сплюнул кровавую слюну прямо под перепачканные грязью сапоги гауптмана и сжал челюсти, всем своим видом показывая, что ни слова не скажет. Лицо Айдингера осталось совершенно неподвижным. Он лишь чуть скосил глаза на Фогеля.

Ефрейтор шагнул из-за спины пленного. Короткий, технически выверенный удар под дых, затем добавил тяжелым кованым сапогом по ребрам. Партизан дернулся, свернувшись калачиком в грязи, судорожно заглатывая воздух.

— Кто твой командир? — снова гнусаво спросил полицай, переводя слова Айдингера.

Вместо ответа — только хриплое молчание. Еще один методичный удар Фогеля, от которого пленник взвыл.

— Где находится ваш лагерь? Сколько там людей? — голос переводчика дрожал, контрастируя с ледяным спокойствием Айдингера.

Тишина. Затем сдавленный стон. Гауптман плавно поднялся, шагнул ближе и, ухватив пленного за грязные волосы, заставил поднять голову. Он заглянул в глаза лесного и негромко, почти доверительно произнес на немецком:

— Ты думаешь, что ты сильный, — Полицай торопливо, с запинками начал переводить. — Но ты ошибаешься. Твое молчание — это не смелость. Это слабость. Ты просто боишься. Боишься, что если предашь — тебя убьют свои же. Или тот… малолетний дьявол, что бегает с вами.

Упомянув о Степане, Айдингер на секунду потерял самообладание: в его глазах мелькнула маниакальная искра. Но он тут же взял себя в руки и продолжил, чеканя каждое слово:

— Но я открою тебе одну очень простую истину. Если ты не скажешь мне то, что я хочу знать — тебя убью я. И поверь моему опыту, смерть твоя будет долгой. А моя собака начнет есть тебя еще живым.

Партизан смотрел на него снизу вверх, судорожно сжимая зубы так, что побелели скулы. Но в глубине его расширенных от ужаса глаз Айдингер, как опытный охотник, безошибочно прочитал то, что искал. Страх уже пустил корни. Он начал свою разрушительную работу.

Гауптман отпустил волосы пленного, вытер испачканную перчатку о полу его ватника, выпрямился и коротко, безэмоционально кивнул переводчику:

— Продолжайте. Фогель, помоги ему заговорить. Только не убей. Он нам нужен. Пока что.

— Ты знаешь тех, кто пустил под откос эшелон в Жлобине, — гнусаво проскрипел полицай, переводя слова гауптмана. — Кто их командир? Знаешь его имя?

Партизан едва уловимо дернулся, а после судорожно дернулся его кадык. И на мгновение расширились зрачки. Совсем на чуть-чуть. Но Айдингер, чьи чувства сейчас были обострены до предела, это вмиг уловил. Он резко и властно поднял руку. Фогель, уже занесший кованый сапог для очередного удара, замер как изваяние.

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю, — вкрадчиво, почти шепотом произнес Айдингер. Полицай затараторил следом, стараясь копировать интонацию хозяина. — Он светловолосый. Глаза светлые, молодой. Ты же знаешь его. Я вижу это.

Партизан молчал, тяжело сглатывая кровь, но Айдингер уже читал его как открытую книгу. Он видел, как трещит по швам воля этого человека. Ещё немного и она будет сломлена страхом, болью и удушающим нечеловеческим спокойствием немецкого офицера. Ещё немного. Ещё один толчок в пропасть, и он заговорит.

— Скажи мне его имя, — ровным, гипнотическим голосом приказал гауптман. — Только имя. И ты останешься жить. Я даю тебе слово немецкого офицера.

Партизан затравленно посмотрел на него. Затем перевёл лихорадочный взгляд на застывшего над ним Фогеля с занесённым для удара сапогом, на полицая, брезгливо морщившего нос, на Герду, с клыков которой капала густая слюна прямо на землю, залитую его собственной кровью. И когда он снова поднял глаза на Айдингера, гауптман с холодным торжеством понял — крепость пала. Человек сдался.

— Степан, — судорожно выдохнул пленный и дернулся, словно вместе с этим словом из него вышла вся жизнь. — Его зовут Степан.

— Ну вот… уже ведь хорошо. А дальше будет лучше… Откуда ты, кто твои родственники… и хочешь ли ты, чтобы они жили. Ты говори, друг… говори! Или состояние твое будет таким, когда говорят все.

Фогель подошел и быстро, отточенным движением, вогнал иглу под ноготь партизану. Боль буквально взорвалась в его глазах, душераздирающий крик вырвался из его горла.

— Это только начало, — усмехнулся Айдингер. — Говорю же, что нам просто необходимо подружиться. А следующим движением будет то, что тебе отрежут твое мужское естество. У тебя мало времени. А если мы друзья, то и деньги будут, и хорошее место в Берлине.

Лес между Рогачевым и Жлобиным

30 мая 1942 год

Белый молчал. В его глазах читалась тяжелая внутренняя борьба. Конечно, он понимал, что я прав, но как командир отряда был обязан просчитывать все риски.

— Ну и что ты предлагаешь? — спросил он наконец, уставив на меня тяжелый, давящий взгляд. — Как мы это осилим?

— Я предлагаю разделить силы, — уже спокойнее, перейдя на обстоятельный тон, ответил я. — Уходить всем скопом в болота — затея гибельная. Оставим топь на тот случай, если уж совсем к стенке припрут. Сделаем для начала так: мой отряд бьет полицаев и забирает коров. Мясо переправляем Кузьмичу. Добычу делим на отряды.

Услышав про мясо, Кузьмич заметно оживился. Он азартно сверкнул глазами и в предвкушении потер ладони, словно уже прикидывая навар в партизанских котлах.

— А после мы сюда, в лагерь, уже не возвращаемся, — продолжил я. — Уходим на старую стоянку, в малинник и ежевичник. Я говорил вам о том месте. Там наш схрон с оружием оставался, ручей рядом. Оттуда мы возьмём под наблюдение Денисовку и еще две ближайшие деревни. Выставим секреты, организуем наблюдение на подходах. Вы со своей стороны тоже выставите посты, как и планировали у других деревень. Если немцы сунутся мстить — жечь, убивать, мы их встретим первыми. Стянем весь удар на себя, но не дадим спалить наши деревни.

На лице Белого снова мелькнула тень сомнения. Но тут подал голос дед Макар, одобрительно стукнув палкой по земляному полу:

— Сцяпан дзела кажа. У топях нам усим не выжыць — ни яды там няма, ни дроу сухих, згнием жывцом. А у малиннику жыць можна. Я тыя мясцины добра знаю — и грыбы там, и ягады, и рыбу у ручаи узяць можна. Зайцы зноу жа, ды иншая дзичына водзицца. Хлопцы там з голаду не папухнуць, пракормяцца.

Белый тяжело вздохнул, устало прикрыл глаза и, потерев виски, на какое-то время задумчиво уставился перед собой. Я же поймал на себе тревожный взгляд Марыси и вопросительно вскинул брови.