Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 36

И все же он сдержался, после холодно, с расстановкой произнес:

— А сам ли он подорвался, Степан? Помнится, у вас разногласия были… Может, это ты ему помог?

— Он погиб как герой, — так же холодно повторил я. — Это могут подтвердить Елизавета и Михась.

— Под-твер-дить… — растягивая слоги, зло оскалился он. — А с чего мне им верить? Это твои люди. Ты мог приказать, и они теперь споют что угодно. Почему я должен верить?

Я выдержал паузу. Мы долго сверлили друг друга напряженными взглядами, и, наконец, я холодно ответил:

— Не там вы врага ищете, командир. Враг сейчас по лесам в немецкой форме шастает, а мы с вами вроде как по одну сторону бьемся. Если вы всерьез считаете, что я способен пустить пулю в своего же боевого товарища ради спасения шкуры — значит, вы меня совсем не знаете. Тимоха принял смерть как герой. Как истинный боец Красной Армии, до последнего вздоха верный присяге. Своей жизнью за всех нас заплатил. И швыряясь сейчас такими обвинениями от бессилия, вы не меня оскорбляете. Вы его подвиг в грязь втаптываете.

Белый долго молчал. Я видел, как он борется с собой, как тяжело вздымается его грудь.

— Дальше, — глухо бросил он. — Что было дальше, когда вы оторвались от погони?

Я продолжил. Рассказал, как мы переоделись в чужую форму, как угнали мотоцикл и прорвались через блокпост. Как решили идти на Жлобин и как ну не наткнулись пробрались в её дом наткнулись там на Фросю. Вспомнил, как она умоляла забрать её с детьми, и как мы просто не могли этого сделать… А после — как угнали легковушку и устроили засаду на дороге.

Белый лишь коротко кивнул. Его тяжелый, жесткий взгляд по-прежнему сверлил меня, требуя продолжать.

— Мы допросили раненого, — произнес я. — Унтер-офицера. Он рассказал, что немцы стягивают в Красный Берег все силы. Основные части уже там. Этот унтер должен был поднять городской резерв и вести их на подмогу, но тут мы угнали их машину, и он сдуру погнался за нами. Выходит, мы сорвали им переброску подкреплений. Поняв, что наша отвлекающая операция отработала, что в Красном Береге у вас всё получилось и немцы стянуты куда надо, мы решили возвращаться в лагерь.

Белый резко вскочил, с силой сжав кулаки.

— Отработала⁈ — не выдержав, рявкнул он. — Ты хоть соображаешь, какая там бойня была⁈ Двадцать бойцов в землю легли! Семнадцать тяжелых! Нас там чуть в кольцо не взяли, свинцом крыли так, что головы не поднять! Я на такую кровавую баню не рассчитывал! Мы думали наскоком сработать: ударили, детей забрали, склады обнесли и ходу! А немчура подготовленная оказалась! Да, запасы мы у них выгребли, только цена какая⁈ И теперь у меня на шее полсотни голодных ребятишек, пол-отряда перекалеченных, а кругом фрицы землю носом роют! Держимся тут на одном честном слове! Я потерял отряд!

Это было не так. Отряд… потери, конечно не малые. Но дело же такое сделано, что в учебники войдет. Да, почти сорок человек убитыми и тяжелораненными — это цена большая. Между тем, а сколько немцев убили? Этот вопрос напрашивался сам собой. Но я не стал его задавать. Все же при таких эмоциях, разумное и логичное почти не слышно.

Он стоял, тяжело дыша, глядел на меня. Я молчал и ждал — он явно ещё не всё сказал.

— А ты мне говоришь про сорванную переброску, — уже тише, но всё ещё со злостью продолжил он. — Это хорошо. Это правильно. Но этого мало…

Я спокойно выдержал его взгляд. Нужно было как-то сбить этот градус отчаяния.

— «Языков» из высоких чинов взяли? — спокойным, почти будничным тоном спросил я.

Белый осекся, где-то даже растерялся. Судорожно мотнул головой и ответил:

— Взяли…

— Трофеи со складов вывезли? Медикаменты, провизию?

Командир застыл. Долго смотрел на меня, словно заново оценивая, и всё же медленно кивнул.

— А сколько детей удалось спасти? — задал я главный вопрос.

Белый замялся. Гнев его окончательно потух, плечи опустились.

— Больше сотни, — на выдохе произнес он. — Часть еще в пути, часть забрал отряд Тарасова. Наших Лебедев обещал эвакуировать за линию фронта в течение двух недель.

— Чего ж вы тогда так горячитесь, командир? — тихо спросил я. — Столько жизней спасено. Да, страшные потери… Но разве они были напрасны?

Эти слова подействовали на него отрезвляюще. Белый как-то резко сдулся. Тяжело вздохнул, опустил уставшие, покрасневшие глаза и потер виски. Грузно сел на место.

Покопавшись под столом, он выудил на свет бутыль с мутным, сивушным самогоном и две помятые железные кружки.

— Наших помянуть надо, — глухо обронил Белый, даже не взглянув на меня.

Он плеснул в кружку, а потом остановился и недоверчиво покосился в мою сторону. Нехорошо усмехнулся:

— Маловат ты еще спирт глушить.

— А для того, чтобы под пули лезть, не маловат? — усмехнулся я в ответ.

Белый хмыкнул.

— Так в том-то и дело, Степан… Шибко ты взрослый для своих годов. Откуда? — он посмотрел на меня.

Но махнул рукой. Потом небрежно плеснул мутной жидкости во вторую кружку и придвинул ко мне.

— На, помяни, только, смотри, чтоб не вывернуло мне тут.

Сам он молча, не чокаясь, опрокинул свои сто грамм залпом.

Я взял кружку. В нос тут же шибанул резкий, тяжелый дух сивухи.

— За героев, — тихо сказал я. — За Тимоха. И за всех наших бойцов, кто там остался.

Выдохнул и влил в себя обжигающую жидкость. Самогон прошел по горлу жидким огнем, вышибая слезу. Я судорожно втянул воздух и занюхал рукавом.

Тепло разлилось по телу, и только сейчас я поймал себя на забавной мысли: в этой жизни, в этом молодом теле, я пробовал алкоголь впервые. Едва ли это было самое приятное или вкусное пойло на свете, но мне и самому хотелось хоть немного разгрузить голову. Да и ничего другого здесь было всё равно не найти.

Белый усмехнулся, глядя на меня оценивающе.

— Гляди-ка, даже не поперхнулся. Видать, не впервой глушишь, — с легкой подковыркой произнес он. Но тут же его лицо посуровело, голос приобрел жесткие, командирские нотки: — Но ты это… на ус намотай. Это мы сейчас, как исключение. Только помянуть. А вообще у нас тут пьянство не в почете. Законы военного времени. И чтоб пацанам своим пример не подавал, усек?

Я молча кивнул. Белый убрал со стола кружки, припрятал бутыль с самогоном и резко перешел на сухой, деловой тон:

— А теперь слушай внимательно. Немцы нам эту дерзость просто так не оставят. Эшелон, Красный Берег, столько убитых… Мстить будут страшно. Наверняка авиацию поднимут, начнут лес зажигательными бомбами утюжить, выжигать все живое. Прочесывать будут квадрат за квадратом. Скорее всего, придется сниматься с места и уходить глубже в топи. Но пока мы здесь возимся с эвакуацией спасенных… Мне нужно, чтобы ты расширил свой отряд. Набери еще людей из подростков, обучи их. Нам предстоят тяжелые дни, каждый ствол на счету.

— Стволы будут, — спокойно ответил я. — У меня трофеи припрятаны. Те, что со складов эшелона — это вашим, а с того грузовика, который мы зачистили, я добро скинул в схрон. Там больше двадцати винтовок, два пулемета, патроны, обувка. Это я для своих придержу. Скажу где, надо только людей послать, чтобы перетаскали.

Белый задумчиво кивнул, продолжая напряженно хмурить лоб.

— Оружие — это, конечно, хорошо, — протянул он. — Но жрать-то им что? Ртов прибавилось, и хоть мы в Красном Береге там кое-что из припасов и раздобыли, а еды у нас все равно в обрез.

— Дай мне пару дней, — сказал я без всякой бравады. — Прокормимся. Мы с моим отрядом организуем охоту. Птица, рыба, мелкая дичь. Пацаны пока не особо умеют, но я покажу. Силки наставим, арбалеты смастерим, чтобы патроны зря не жечь. Наберу еще новеньких из тех, кого вытащили, посмышленее. Выкрутимся.

Белый тяжело и долго на меня смотрел. В его глазах читалась невероятная усталость человека, несущего на себе слишком большой груз ответственности. Он потер лицо загрубевшими ладонями и тяжело вздохнул.

— Ладно. Делай, — глухо сказал он и махнул рукой. — Свободен. И принеси жратвы… по миру пойдем, что ртов столько.