Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 29

Лиза бросила на меня злой взгляд, в котором ясно читалось, что сама бы она без раздумий убила бы эту женщину. И, мол, слишком я с ней вежлив. А можно и по-жесткому. Для меня — нельзя!

Руки женщины судорожно сжались, и она попятилась, уволакивая за собой девчонку. Я сделал шаг вперёд. Из-за подола её юбки выглянула малышка, увидела нас и тихо захныкала, её плач стал быстро переходить в нарастающий, срывающийся крик. Казалось бы, что она могла понимать в таком малом возрасте? Но повисшее напряжение и материнский страх девочка учуяла мгновенно. Она схватила край материнской одежды и зашлась в плаче — надрывно, с захлёбом, как плачут дети, которых напугали до смерти.

— Заткни её, — велела Лиза, раздраженно махнув стволом винтовки.

Женщина тут же подхватила ребёнка на руки, принялась убаюкивать и что-то торопливо шептать на ухо, при этом не сводя напряженного, настороженного взгляда с нас.

— Не трогайте детей… — тихо взмолилась она. — Они же совсем малые.

— Замолчи, — резко бросила Лиза, шагнув вперёд. — Куда пошёл твой муж? Когда вернётся? Он… он враг, предатель хуже врага.

Женщина вздрогнула, судорожно сглотнула, сильнее прижав девочку к себе. На печке заворочался мальчишка, открыл глаза, настороженно замер и в ужасе уставился на меня.

— Мати, кто это? — испуганно выдохнул он.

Женщина бросила на него быстрый взгляд.

— Спи, спи, — сдавленно прошептала она.

Но мальчишка от этого лишь больше испугался. Он приподнялся на локтях, в ужасе таращась на нас.

— Когда вернётся? — повторила свой вопрос Лиза, теперь уже куда настойчивее и злее. — Не молчи, тварь!

— Он ушёл… на службу, — дрожащим голосом ответила женщина. — В патруль. Вернётся только к утру.

Лиза нехорошо усмехнулась, окинув долгим взглядом стол и стоявший на нем закопченный чугунок с щами.

— Смотри-ка, а предатели-то не голодают, — зло бросила она. — Полицаев враг кормит хорошо.

Женщина виновато опустила глаза, её плечи дрогнули. Она прижимала к себе девочку, покачивая на руках и ласково что-то приговаривая. Малышка больше не надрывалась, теперь лишь жалобно поскуливала. Но плакала она уже явно не от испуга. Похоже, девчонка была нездорова или у неё что-то сильно болело.

Я шагнул к столу и опустил автомат на лавку, чтобы она видела, я не собираюсь стрелять. Но Лиза продолжала её держать на прицеле.

Неожиданно, без того, чтобы я это запланировал. Наши роли с Лизой распределились. Она — точно «злой полицейский». Я даже искал оправдания женщине. Смотрел не на нее, а на детишек, и уже прощал. Зря? Но я не настолько черствый. Может, и зря…

— У нас раненый, и нам нужно его зашить, — ровным голосом сказал я. — Дай бинты и кипяток, да иглу с ниткой.

Она покорно кивнула и передала девочку мальчишке, усадив её к старшему брату на печь. Мальчонка инстинктивно прижал к себе сестру, не переставая испуганно таращиться на нас.

Я вернулся к двери, чтобы втащить Михася, а хозяйка тем временем уже метнулась к печи, где стоял чугунок с горячей водой, и принялась суетливо собирать чистые тряпки, отыскивая иглу с ниткой. Лиза всё это время держала её под прицелом.

Я заволок Михася в избу и усадил на лавку. Он был бледнее мела, практически без сознания, голова бессильно свесилась на грудь.

Лиза торопливо разложила на столе бинты, иголку и достала из аптечки склянку со спиртом. Женщина трясущимися руками поднесла керосинку поближе и придвинула чугунок с водой.

— Света мало, — недовольно бросила Лиза, вдевая нитку в ушко. — Держи лампу ближе. Да не тряси ты так!

Я забрал у неё лампу, направляя тусклый свет прямо на рану. Лиза щедро плеснула спиртом на края, наскоро обработала иглу. Михась болезненно дёрнулся, когда она сделала первый прокол, но я крепко придержал его за плечо.

— Терпи, боец, — сказал я. — Надо потерпеть. Заживет — будешь как новенький, потерпи.

Он зашипел, стиснул зубы и тихо застонал сквозь сжатые челюсти. Лиза работала быстро и уверенно, твёрдой рукой ловко зашивая рану. Она явно делала это не впервые. И пока зашивала, лишь изредка бросала злые взгляды на хозяйку.

Я отошёл к окну. Через узкую щель между занавеской и рамой всмотрелся в тёмную улицу. Двор был пуст. Только ветер тревожно шевелил кусты у забора. Однако чуть дальше по улице я заметил любопытные силуэты. Три машины.

В серой полутьме чётко угадывались знакомые очертания: один высокий, громоздкий, крытый брезентом немецкий грузовик «Опель Блитц» и две приземистые угловатые легковушки — «Кюбельвагены».

— Чьи машины там стоят? — спросил я, не отрывая взгляда от окна.

Женщина вздрогнула, нервно сглотнула и сбивчиво ответила:

— Так это… немцы к вечеру приехали. Заготовители это, провизию по деревням собирают, а может, и патруль проезжий. Тут переполох такой… Остановились в бывшем сельсовете, недалеко… вот тот дом большой, кирпичный. А с ними полицаи наши, — в голосе женщины проскользнуло нескрываемое презрение. — Прислуживают им, дорогу показывают… Они всегда там во дворе машины бросают, когда на ночлег встают, повадились там останавливаться…

Я задумчиво кивнул, оценивая обстановку. Ещё раз внимательно оглядел улицу, а после плотно задвинул занавеску и подошёл к столу.

Михась неподвижно лежал на лавке с прикрытыми глазами. Он был бледен, но теперь дышал ровно. Лиза как раз обрезала нитку и прятала иголку. Я перевёл взгляд на печь, на чугунок, от которого исходил густой дух щей. Мальчонка тут же сильнее прижал к себе тихо хныкающую сестру.

— Вы голодные, поди… Если хотите… — женщина робко подняла на меня глаза в тот момент, когда я уже собирался подхватить Михася под руки. — Я могу налить вам щей. Они ещё горячие. У меня и хлеб есть.

Я застыл, удивлённо взглянув на неё. В этой простой фразе прозвучало столько затаённой боли, столько глухого отчаяния и одновременно какой-то робкой, едва уловимой надежды. Она, кажется, сейчас она действительно хотела нам помочь.

Но Лиза явно думала иначе.

— С чего это ты вздумала нам вдруг помогать? Ишь, добренькая какая стала, — зло процедила Лиза, смерив хозяйку тяжелым взглядом. — Подстилка полицайская.

Женщина дёрнулась, открыла было рот, пытаясь что-то возразить, но резко осеклась. Виновато опустила глаза в пол, нервно теребя край застиранного передника.

Я мягко, но уверенно опустил руку Лизе на плечо, обрывая её.

— От еды не откажемся. Наливай, — сказал я.

Лиза зло сверкнула на меня глазами. Развернувшись, направилась к рукомойнику в углу избы и принялась остервенело оттирать с пальцев кровь.

Через пару минут мы уже сидели за столом. Михась, глухо постанывая сквозь стиснутые зубы, с трудом приподнялся с лавки. Лиза помогла ему перебраться поближе. Парень был бледен как полотно, покрыт испариной и болезненно кривился при каждом неосторожном движении, но ложку в здоровой руке сжимал крепко.

Хозяйка притулилась с краю стола, то и дело бросая тревожные взгляды на свою хныкающую девочку. Я взял деревянную ложку и зачерпнул щи. Жидкие, пустые, отдающие горьковатой лебедой и кислятиной. Но обжигающе горячие. Я вдруг поймал себя на мысли, что не ел нормального, домашнего варева, сидя вот так под крышей за столом в этой жизни ни разу.

— Спасибо, — негромко сказал я, глядя на женщину. — Как звать-то тебя?

Она робко подняла глаза. В её взгляде читалась выматывающая тоска, бесконечная усталость и животный бабий страх за своих детей.

— Ефросинья, — тихо ответила она. — Фросей кличут.

Я кивнул на притихшую у неё на руках девочку:

— Чем она больна?

Глаза женщины предательски заблестели, но она упрямо сморгнула подступившие слёзы.

— Зубки режутся, — тяжело вздохнула она. — Третий день плачет. Я ей хлебный мякиш жую, даю, а она выплёвывает… Извелась вся, и сама не спит, и мне не даёт.

Лиза презрительно скривила губы, с громким стуком отложив ложку.

— А чего же твой хахаль-полицай не подсобит? Попросил бы у своих немецких хозяев лекарство какое. Или для подстилок и их выродков у них медикаментов не предусмотрено?