Партизан. Неуловимые мстители (СИ), стр. 27

Михась начал вылезать из коляски. Делал он это осторожно и как-то неуклюже, с неестественной заминкой. Выпрямился тяжело, одной рукой крепко придерживая бок.

— Ты чего? — я с подозрительностью скользнул по нему взглядом.

— Ребром ударился о коляску на ухабе. Нормально, — глухо отозвался он.

Я нахмурился, снова окинув его недоверчивым взглядом.

— Да нормально всё, — заявил Михась, — не о чем тут переживать.

Вдвоем с Лизой мы навалились на тяжелую раму, спихивая машину с дороги глубоко в кусты. Закидали ветками, наскоро замаскировали. Я проверил обочину, убедился что следов видно не было. Вроде чисто.

— Выдвигаемся, — негромко сказал я. — Держимся в тени деревьев. Если вдали мелькнут фары — сразу уходим глубже в лес, падаем в траву или прячемся за стволами.

Я зашагал первым. Лиза за мной, Михась замыкал. Мы прошли от силы метров триста, когда сзади раздался треск сучьев, сдавленный ох и шум падения.

Я резко обернулся, рефлекторно вскинув автомат.

Михась стоял на четвереньках, тяжело опираясь одной рукой о землю и низко опустив голову. В бледном свете звезд его лицо казалось мертвецки серым. Я в два шага оказался рядом.

— Ребрами, значит, ударился? — мрачно спросил я.

— Да я ничего… споткнулся. Коленка болит. Ничего страшного, — хрипло выдавил он, пытаясь подняться, но его сильно качнуло в сторону. — Да всё, Стёпа… — Он как-то растерянно и виновато улыбнулся. — Ну чего ты… Я споткнулся просто…

Его левая рука снова судорожно прижалась к боку. Он сделал шаг, пошатнулся, и я едва успел подхватить его за плечо. Мои пальцы тут же скользнули по чему-то горячему и липкому.

— Лиза, свет! — рявкнул я.

Она подбежала, чиркнула зажигалкой. В дрожащем желтом свете я увидел темное пятно, уродливо расплывающееся по серому сукну. Гимнастерка была пропитана кровью насквозь.

Я поднял на него злой взгляд. Всю дорогу ехал. Всю дорогу молчал.

— Ты что, совсем дурак? — процедил я. — Почему молчал?

— Не хотел быть обузой, — тихо, сквозь стиснутые зубы ответил он, скрипнув. — Боялся, что бросите. Кому я нужен… не тащить же меня на себе.

Вот же идиотская, жертвенная натура. Или он испугался, что его ждет та же участь, что и Тимоха?

Лиза, не задавая лишних вопросов, выхватила нож и распорола на нем гимнастерку. Рана выглядела паскудно. Пуля прошла по касательной, вырвав кусок мяса сбоку, прямо под ребрами. Не смертельно, органы целы, но грязно. Крови натекло прилично, а края уже начали воспаляться.

— Зашивать надо, — вынесла вердикт Лиза, хмуро осматривая рваные края.

— В такой темени и грязи? Исключено, — жестко отрезал я. — Да и времени у нас нет. Доставай аптечку.

— Да, сейчас, — Лиза торопливо полезла и начала рыться в вещмешке.

— Обрабатываем, засыпаем порошком от заражения и туго перебинтовываем. Шить будем потом, когда выберемся, — скомандовал я, напряженно вглядываясь в темноту леса.

Я подсвечивал зажигалкой и помогал, пока Лиза обрабатывала рану. Она плеснула спиртом, затем щедро присыпала порошком. Торопливо вытащила из аптечки стерильную марлю, свернула тампоном и с силой вжала в рану. Я подал бинт, и мы туго, на совесть стянули повязку. Михась побледнел еще сильнее, заскрежетал зубами. От боли он то и дело кривился, глухо ахал и ухал — парень он был не настолько матёрый, чтобы сносить всё это молча.

— Всё, — я вытер липкие руки о траву. — Долго здесь торчать нельзя, собаки кровь учуют. План не меняем. Идем в Жлобин.

Я посмотрел на бледного Михася, потом на Лизу в чужом мундире не по размеру. Оценил, так сказать, свое «доблестное» воинство.

Крепко ухватив Михася за плечо со здоровой стороны, я рывком поставил его на ноги.

— Ты как? Дойдешь? — смерил я его недоверчивым взглядом.

Он пошатнулся, поймал равновесие, слабо улыбнулся. Взгляд его стал осмысленнее и увереннее.

— Дойду, командир, — решительно сказал он.

— Ладно, боец. Тогда идем.

Михась спотыкался на каждом шагу, то и дело заваливался набок, но упрямо тянул непослушные ноги. Я намертво вцепился в его ремень — иначе рухнем вдвоем. Его пробивала крупная дрожь, он то и дело сипло выдыхал и матерился сквозь зубы. Лиза маячила впереди темным пятном. Пару шагов — быстрая оглядка. Еще несколько метров — снова тревожный взгляд через плечо.

— Долго ещё? — шепнула она из темноты.

— Скоро. Километра два, может, три.

На самом деле идти оставалось гораздо больше, но я не стал подрывать их боевой дух.

Дорога угадывалась только под ботинками. Мы шли так довольно долго: час, а может, два. Лес уже заканчивался, и вскоре вместо запаха хвои потянуло сыростью и застарелой гарью разрушенных зданий. Впереди не было ни единого огонька, оккупированный город тонул во мраке. Вот он, Жлобин. Город, в котором я вырос.

Но сейчас он был совсем другим, и я уже понимал, что ни за что его не узнаю. Еще прошлым летом город накрыло страшными обстрелами и буквально сровняло с землей. Там, впереди, во мраке меня ждал растерзанный, чужой и пугающе тихий город, которого я никогда не знал.

Мы жались к самой кромке дороги, готовые при малейшей опасности скользнуть в кусты. В воздухе уже отчетливо тянуло стылой сыростью, а впереди виднелась темная пустота речной поймы. Мы выходили к невидимому во тьме Днепру. Вокруг было тихо, только монотонный шорох гравия под подошвами. Но иногда над водой эхо разносилось на километры, и если со стороны переправы вдруг слышался далекий лязг железа или приглушенное тарахтение немецкого патрульного катера, мы замирали на месте, напряженно вслушиваясь в темноту, и тащились дальше только тогда, когда звук окончательно стихал.

Лиза резко вскинула руку и замерла на полушаге. Ее губы беззвучно сложились в одно слово:

— Машина.

Воздух уже вибрировал от далекого тяжелого гула. Впереди вспыхнули лучи фар, мазнули по гравию и стремительно поползли навстречу, рассекая тьму.

— В кусты! — сказал я.

Мы рванули с обочины и рухнули в заросли. Я утянул за собой Михася, навалился сверху, всем весом вжимая его в траву. Лиза распласталась в кустах совсем рядом.

Земля мелко задрожала. Колеса прогрохотали в нескольких метрах, свет скользнул по веткам над головами, выхватив из мрака куст, за которым мы прятались. Машина пронеслась на полной скорости, швырнув нам в лицо запах выхлопных газов и дорожной пыли.

Далеко во мраке стремительно растворялись две тусклые красные точки габаритов.

— Немцы? — едва слышный шепот Лизы.

— Не знаю. Может, полицаи. Главное, что проскочили.

Осторожно перехватив Михася под руки, я потянул его вверх. Он тяжело поднялся, навалился всем весом на мое плечо, хрипло выдохнул и попытался выдавить слабую улыбку.

— Идёмте, — сказал я. — Город близко.

Дорога выровнялась. Поля исчезли во мраке. Из темноты вынырнули черные печные трубы, ощерившиеся в ночное небо, словно гнилые зубы. Это всё, что осталось торчать над выжженными пепелищами. Следом во мгле проступили очертания изувеченных домов: рваные стены без крыш, мертвые провалы окон, горы битого кирпича и перекрученного железа.

Мертвый город.

Вязкий ночной туман смешался с въевшимся запахом старой гари, промозглой сыростью и тем жутким, тошнотворно-сладковатым душком, который навсегда пропитывает землю после массовых боен.

Шаги резко стихли. Лиза застыла, широко открытыми глазами рассматривая чернеющие впереди руины. Михась осел тяжелее, обжигая мне шею сбитым прерывистым дыханием.

Желваки на скулах Лизы дернулись. Она резким, злым движением поправила на плече ремень трехлинейки, перехватив ложе.

— Гады… — с глухой ненавистью процедила она. — Значит, всё правда. Я слышала в лагере, что в апреле здесь ад был… В Лебедевке евреев целыми семьями к траншеям гнали. Стариков, женщин, детей… Фашисты даже пули на всех тратить не стали. Многих прямо так и засыпали. Никого не пощадили. Раненых, живых, вперемешку с убитыми. Говорили, земля над этими ямами потом еще несколько дней шевелилась, дышала… Люди там под слоем грунта задыхались.